Падающий снег отливает голубизной

Мои глаза в тебя не влюблены, — Они твои пороки видят ясно. А сердце ни одной твоей вины Не видит и с глазами не согласно. Ушей твоя не услаждает речь. Твой голос, взор и рук твоих касанье, Прельщая, не могли меня увлечь На праздник слуха, зренья, осязанья. И все же внешним чувствам не дано — Ни всем пяти, ни каждому отдельно — Уверить сердце бедное одно, Что это рабство для него смертельно. В своем несчастье одному я рад, Что ты — мой грех и ты — мой вечный ад.

      Падающий снег под светом фонаря отливал голубизной. Природа в последние годы сходит с ума. Ночь двадцать третьего февраля, серость Лондона и бушующая снежная буря. Она, словно чувствуя настроение молодого мага, бездумно бродящего по улицам, застилала дороги, скамейки, деревья, дома. Застилала собой воспоминания. Надежды. Саму жизнь.       Саламандер шел, не видя дороги. Его не волновал выбранный путь. Только не сегодня. Только не в эту ночь.       Четыре года прошло. Целых четыре.       Падающий снег под светом фонаря отливал голубизной. Такой знакомой, такой родной голубизной. Цветом души того, кого он никогда не забудет. Кого просто не может забыть. Да и, если быть честным, не хочет.       Ровно четыре года прошло с момента, как он позволил себе лишнего. Сделал единственное, что ему было запрещено. Вошел туда, куда нельзя было. И увидел то, что не позволено. То, что не хотел видеть, хотя и мог. Так отчаянно скрывал в глубине своей души каждую мысль, допускающую подобное, потому что попросту не хотел верить.       Он всё еще помнил теплоту его рук на своем теле. Хриплый голос, едва слышные стоны, его вкус, его силу. Он помнил его слишком отчетливо для того, чья последняя встреча была четыре года назад. В такой же холодный зимний вечер. С таким же снегом, отливающим голубизной.       Он помнил скрытую нежность в глубине холодных глаз. Скрытую не для того, чтобы никто не увидел, но наоборот. Он помнил ноющую боль по всему телу. Когда каждая мышца словно разрывалась на пучки и волокна. Так, будто его разбирали на анатомический атлас.       Он помнил поле цветущей лаванды, изображенное на своем теле. Когда синяки становились чрезмерно заметными, они больше походили на цветы, выжженные прямо на нежной коже. Их нельзя было убрать ни единым заклинанием. Приходилось ждать, пока сойдут сами. Хотя обычно они просто не успевали исчезнуть. Слишком скоро появлялись новые, делая узор искуснее, интереснее.       Обжигающе холодный ветер ударил в лицо, напоминая взгляд Гриндевальда в ту самую ночь с двадцать третьего февраля четырехлетней давности.       Он так ясно помнил его безумный смех и окрашенную в алый рубашку. Слишком детально, по его мнению. Кровавые всполохи в его глазах в тот момент заставляли пятиться куда-то к стене, в сторону выхода. Однако, всё-таки, разве можно сравнить силу тонкого, даже, пожалуй, хрупкого химеролога с сильнейшим магом этого времени? С самим Темным Лордом, тогда за миг оказавшимся за его спиной.       Ох, как же хорошо он помнил эти грубые жесты, сдавливающие то его шею, то бедра. Он не стал бы противиться, если бы не алые огоньки в глазах и огромное море маковых лепестков. Море маковых лепестков…       Кровь.       Саламандер даже не знал тех людей. Тех, кому принадлежало это дикое, непокорное поле. Поле, раз и навсегда окрасившее его воспоминание в красный. В тот вечер перед его глазами мелькали сотни оттенков. То бордовый, то сангрия, то фиеста, а бывало и сольферино. Он знал их названия. Не мог не знать. Только не тогда, когда эти оттенки строят могилы на тихом промерзлом кладбище где-то в глубине его души.       Он помнил не только цвет. Он помнил и вкус, и быстро остывающий жар этих маковых лепестков. Он помнил и дымку, быстро заволакивающую его сознание, потому что организм в состоянии самостоятельно понять, когда ты находишься на грани. Когда еще один шаг — и безумие укрывает тебя своими ласковыми объятиями.       В тот раз было больнее всего. Не только от жестокости Гриндевальда, не только от его взглядов, слов и действий, но и от собственного осознания. Тело сводило, как под действием Круцио. Хотя, пожалуй, непростительное заклятие могло бы показаться щекоткой, не остановись Темный Лорд в одно мгновение.       Он помнил тепло его рук на своем теле.       Он все еще любил его.       И от этого было в десятки раз паршивее.       Тогда Геллерт просто оставил его там — в багровом поле. Он лежал, совершенно нагой, замерзший, готовый сойти с ума в любое мгновение от, казалось бы, стеклянного глаза напротив, что застыл, направленный ровно на него. Если бы в его желудке осталось хоть что-то, то с последним движением прикатившегося к нему глаза это что-то выбралось бы наружу. Он никогда не думал, что человека можно разобрать, словно детский конструктор. Словно паззл для самых маленьких, состоящий из пары десятков мелких и не очень деталей.       Океан из маковых лепестков навсегда застыл перед его глазами.       Но красный — это просто цвет. И всё, что он может видеть сейчас, — это падающий снег, который отливает такой когда-то родной голубизной.       В ту ночь, с двадцать третьего на двадцать четвертое февраля, ровно четыре года назад, он, наконец, принял это. Понял и принял.       Темные Лорды не умеют любить.       Зато умеет любить океан. Океан, за шумом волн скрывающий тысячи таких же отчаянных криков и хрипов, которые царят сейчас где-то в глубине Саламандера. Он ждал четыре года. Четыре года он провел в Аду рубинового цвета. Цвета безумных огоньков в глазах того, кто присвоил себе его душу.       Красный — это просто цвет, а в Калифорнии снег давно уже не идет. Нечему здесь напомнить о возможностях, которые он упустил, сделав шаг туда, куда не должен был попасть.       — Прости меня. Я так чертовски тебя люблю.       Грозные волны обнимают не хуже безумия, не хуже накатывающего девятым валом ужаса. Они обнимают заботливо и нежно. Так, как, на самом-то деле, Геллерт не обнимал его никогда.