И ложь оказалась правдой
5 января 2019 г., 18:53
Мир, говорят, сгорит в огне Иль станет льдом. Вкус страсти я познал вполне - Пожалуй, мир сгорит в огне. Но если дважды гибель ждет, То ненависть познав сполна, Я знаю, как смертелен лед - Боюсь, зима Нас всех убьет...
Падающий снег под светом фонаря отливает голубизной. Заставляет вспомнить день, когда наивный маленький мальчик, скрывающийся в теле взрослого мужчины, встал на его сторону. Просто, пока все вокруг были заняты разгоревшейся битвой, подошел к полыхающему огню василькового цвета и прикоснулся к нему. Нежно, ласково, с любовью. Так, как не умеет и никогда не умел Геллерт. Было забавно смотреть в эти глаза такого же голубого цвета, как и, когда-то, его собственные. Смотреть и видеть там такую неподкупную искреннюю любовь. Не обожание, не уважение, не обожествление, и еще тысячи «не». Лишь обычную самую настоящую любовь. Альбус всегда говорил, что это чувство способно менять мир. Можно ли тогда сказать, что Гриндевальд сильнее целого мира, раз ему это ни по чем? Или же… Быть может, как раз наоборот. Быть может, он просто слишком слаб, чтобы понять и принять любовь? Зимний ветер бьет в лицо, и неизвестно, от него поморщился темный маг или же от мысли про подобную чересчур человечную черту — способность любить. Было забавно держать этого щенка у своей ноги. Наблюдать за тем, как он ластится и разочарованно вздыхает, не получая желаемого. Или как удивленно ахает, когда происходит иначе, и Темный Лорд дает ему то, что тот хочет. Преданный взгляд и теплая ладонь, старающаяся всегда касаться его. Саламандер действительно слишком напоминал привязавшегося щенка. Он помнил, как впервые пустил его слишком близко. Парень был ранен, болен и измучен, он даже не мог встать с кровати. Тогда Геллерт сделал то, что, думал, никогда не станет делать. После этого химеролог следовал за ним чуть ли не по пятам. Улыбался глупо, верил наивно, любил безмерно и желал невозможно. Жалкий ребенок. Из него могло бы получиться что-то стоящее, если бы увещания Дамблдора не пропитали его насквозь. Если бы тот не был таким чрезмерно человечным, чувственным, живым. Было забавно пускать его ближе. Разрешать маленькому щенку спать на его кровати и прикасаться к его волосами. Позволять садиться на подлокотник своего кресла и присутствовать на общих сборах. Не прогонять его со своих колен и не отказываться от его неловкой заботы. Саламандер был до невозможного наивен. Совсем как ребенок. И это заставляло что-то теплое где-то глубоко внутри Гриндевальда шелестеть ссохшимися деталями. Заставляло что-то далеко запрятанное оживать. Так, по крайней мере, им обоим казалось. И если Ньютон этому только радовался, Геллерт был неимоверно против. Неожиданно обнаруженная собственная слабость злила его, выводила из себя, сводила с ума. Ровно до тех пор, пока не пришло осознание, что это всё не более, чем иллюзия. Разумеется, в нем не было и капли любви к этому по-детски наивному щенку. Темные Лорды не умеют любить. Падающий снег отливал голубизной, навевая вихрь почти забытых воспоминаний. Заставляя вновь и вновь думать о таких же голубых глазах, в которых плескалась незамысловатая нежность и изумительно чистая любовь. Темные Лорды не умеют любить. И если Саламандеру проще верить в обратное, пусть так. Он был совершенно не против продолжать в том же духе. Всё-таки, на кой отказываться от такого теплого и податливого тела в своей постели? Не было совершенно никакого смысла в том, чтобы прогонять этого жадного до ласки химеролога. Темные Лорды не умеют любить. Он повторял себе это, словно мантру. Потому что сам сомневался, пусть и не имел на это права. Пусть абсолютное безразличие, грешное спокойствие, когда мальчишка оказался при смерти вновь, кристально ясно показывали, что нет в нем даже крапинки любви, он всё же сомневался. Это трепыхающееся нечто в районе солнечного сплетения давало все больше и больше побегов сомнений. Заставляло их прорастать с корнями в сильнейшем маге. Ничего удивительного, что он не выдержал. Ничего удивительного, что он сорвался. Гриндевальд говорил ему, повторял из раза в раз, чтобы тот не спускался в подземелья Нурменгарда. Однако в ночь с двадцать третьего по двадцать четвертое февраля он ослушался. Ничего удивительного, что Геллерт так невероятно, невозможно, невыносимо сильно захотел прикончить его. Оборвать эту жалкую жизнь своими руками в ту же секунду. Смять, сломать это тело и вытянуть душу, которая уже давно принадлежит ему. Лучащиеся счастьем и любовью глаза вызывали отвращение. Он не мог ничего с собой поделать. Просто отчего-то, будто и без всякой на то причины, трепетное, почти потерянное чувство в его груди сменилось прожигающей ненавистью. Настоящей, дикой, безумной яростью. Этот щенок вошел как раз тогда, когда он закончил. Когда Гриндевальду оставалось только захлопнуть тяжелую металлическую дверь и подняться наверх, чтобы магия сама очистила его любимую комнату. Но именно в этот миг Саламандер решил почтить его своим присутствием. Ничего удивительного, что в комнате, в которой Темный Лорд всегда отпускал всякие сдерживающие цепи, он сорвался. Ничего удивительного, что в комнате, где Темный Лорд позволял себе исполнить любое требование своей прогнившей в крови натуре, он не сумел сдержаться. Сейчас, четыре года спустя, он идет по безлюдной улице близ окраины маггловского Лондона. Сентиментальность никогда не была свойственна ему. Как и чувство ностальгии и всего в этом духе. Поэтому тот факт, что именно в эту ночь, несмотря на бушующий снег, он решил выйти на прогулку, останется маленькой тайной даже от самого себя. Отливающий голубизной снег напоминал тысячи осколков, падающих с небес. Гриндевальд никогда не считал себя святым или безгрешным, чистым, правильным. Он всегда знал, что заслуживает называться монстром. Но он также знал, что цель, чаще всего, оправдывает средства. В ту ночь, ровно четыре года назад, Геллерт позволил себе всё и немного больше. Потому что имел на это право. Он был уверен, что имел. Его кровь кипела под напором воспоминаний о том, чем он занимался последние часы. И, когда он увидел расползающийся липкий страх в таких же голубых, как и этот снег, глазах, он просто не мог, да и не хотел останавливаться. Он не жалеет о своих действиях. Ни на миг не пожалел. Лавандовое полотно осталось где-то в прошлом, как и неприятное ворошение в груди. Все снова стало таким, каким должно было быть. Темному Лорду не нужны цветы, чтобы жить. И то, что он растоптал один такой цветок, только подтверждает это. Шум волн, разбившихся о скалы, застал его врасплох. Но куда хуже оказалась одна-единственная услышанная им фраза. Извинение. Признание. Будто он не знал. И та боль, которая прямо сейчас разрывает его на куски, вовсе ни о чем не говорит. Падающий снег под светом фонаря отливает голубизной. Разбивающиеся о грозные камни волны несут в себе столько боли. Они укрывают собой ласково, нежно, даря такое желанное спокойствие и умиротворение. Он знает это. Не по себе, нет. Падающий снег отливает голубизной, навсегда застывая картиной страха в небесного цвета глазах. Темные Лорды не умеют любить. Они способны только разрушать. И мертвое, уже четыре года как мертвое тело посмевшего полюбить его послужит в доказательство.
