Apocalypse on of four

У Чонгука в кабинете месиво, в центре которого Джун. У него невероятная ярость в глазах, боль в холках и несдерживаемый гнев, на этих трех «гениев», что сидят на коленях посреди комнаты, измазанные в крови. У него действительно злость по всему телу, перекатывается по венам и ищет выход. Проталкивает железные мышцы на движение, отрубая первого паренька. Джун стоит рядом, не смея ничего сказать. Только так и поступают с предателями. И плевать что с этими пацанами они перебирали тучу движков, плевать что пили и ели за одним столом. Плевать. Крыса, она и в Африке крысой будет. Он даже поддерживает внутренне, аплодирует чистому, красивому, удару с правой. Сдерживает улыбку. Чонгука сдерживать не приходится никогда, он отлично дружит с самоконтролем, идеально фильтрует свои мысли, чувства. Один из тех, кто выдыхает рвано в тяжелой ситуации, молчит и через какое-то время выносит свой вердикт, трезвый взгляд на ситуацию. Его планы всегда работают, словно правильно собранный двигатель. Каждая деталька на месте, каждый болтик закручен в нужной схеме, дожат на 90 градусов в конце, закрепляя итог. Он не редко бьет в лоб, вот так, чтобы кровь веером по воздуху. Но если всё же делает, значит уверен в том что так нужно и останавливать его не станут, даже если захотят. Чонгук — чистокровка, первосортный альфа, который давит своей природной силой и величием. Слишком он сложный для других. И даже Джун, гений наук, отличник в прошлом, философ по жизни — прочитать Чона не может до сих пор. Наверное, грезить об этом он не прекращал никогда, и наверное, знай он прямо сейчас, что двери в сердце Чонгука откроются ему уже через два часа, то скакал бы от нетерпения. Больная маниакальность знать каждую мысль человека — не дадут Джуну жизни, это точно. — Fuck. — Чонгук отвлекается от созерцания красных разводов на чужом лице и достает телефон жужжащий из внутреннего кормана своей кожаной куртки. Немеет в один момент, на что Джун завороженно смотрит. Глаза превращаются в оленьи, по детски раскрытые, уголки губ слегка ползут вниз. Картинка на миллион: Чонгуку больно. Не физически, на такую больно он лишь смеется, ему больно душевно. Его словно здесь разодрали в клочья, словно его растоптали. Он растерянно смотрит в черные омуты напротив, словно у Джуна спрашивает, что же делать, поджимает губы и дрожащей рукой принимает вызов. — Я говорил тебе не звонить на этот номер? — Чонгук сжимает руку в кулак, плетется к своему столу, осушает стакан виски. — Где ты? Понял. Буду через десять минут. — Что случилось? — I can't believe*. — Милая привычка Чонгука, приобретенная в ночной Америке. Наверное, только так Джун и узнает про внутреннее состояние Чона. Он переключается на свой второй родной язык когда находится в высшей точке какого-либо из чувств. Любовь, злость, радость, тоска. Не замечает сам, потому что глубоко уходит в свои мысли. Но, благо Джун идеально знает Инглиш и может без проблем перевести все английские бредни друга. — Во что? — Выбери самых верных парней. Самых, слышишь? Чтобы ты в них был уверен на все сто. Поедем знакомится с моей семьей. Щелчок внутри Джуна слышали, кажется, все. Он аж подпрыгивает на месте, часто кивая головой, словно болванчик и нетерпеливо копается в телефоне. О семье Чонгука ничего неизвестно. Вообще. Вся его история затянута плотной тканью, не давая шанса даже подглядеть. Один раз, сильно напившись, Чонгук всё-таки проболтался. Он тогда не прекращал бредить и повторять одно и тоже имя, кажется, Тэша. Повторял и повторял, глядя в свой стакан, как мантру. Проронил даже слезу, но Джун до сих пор делает вид что ничего не видел. Извинялся, глядя на свое отражение, кусал губы и обещал что расскажет всё, как только сможет. Это «сможет» наступило. Конкретно сейчас. Потому что там, где остался этот Тэша, творится полная хуйня и об этом Джун, тоже услышал от пьяного Чона. А сейчас, Джун очень хочет увидеть Тэшу, из-за которого сильный Чонгук проливает слезы в пьяном бреду. Он, наверное, невероятно красив, умен, раз смог привязать к себе так сильно Чонгука. Ну и конечно, как забыть о самой главной фразе, где Джун узнает что Чонгук забрался так высоко только ради Тэши. Только ради него. Сильно? Сука, да это пиздецки важная информация. Теперь, непреступный Чонгук является уязвленным в лице другого человека. Мини халки, как любит их величать Джун, спокойно сидят в машине и отстраненно смотрят в свои телефоны. Полный пофигизм на происходящее, пока Чонгук скептично осматривает каждое лицо. — Они самые лучшие, Чон. — Видя критичность в чужих глазах, бросает Джун и улыбается доверительно. — Всё что вы сейчас увидите, должно остаться только при вас. Узнаю что хоть словом проболтались — четвертую всех. — Чон обводит каждого взглядом и только после спокойно выдыхает, прекращая сгущать воздух своим настроением. — Защищать двух персон. Омега с пепельными волосами и омега с красными волосами. Остальных мордой в пол. Кажется, ситуация еще хуже чем представлял себе Джун. Чонгук так не выражается, обычно. В смысле, он и правда далек от тюремного жаргона и таких броских словечек, вроде «мордой в пол». Похлопывая успокаивающе по плечу, Джун внутренне успокаивался сам, когда Чон в ответ сам бьет по плечу и принимается растирать ладонями в лицо. Пытается придти в себя. Долгожданный тяжелый выдох, тишина и осмысленный взгляд Чона в сторону дороги через лобовое Hyndai. Ему не нравится эта марка машин, ему вообще обычные легковушки особого удовольствия не доставляют, особенно вот такие, где народу помещается что хоть помри. Он любит спортивные машины, на два места, желательно, где мотор позади, а не перед лицом, которым в случае аварии ноги зажимает на смерть. Любит сильное рычание, угрожающее своей силой, а не тихое шуршание четырех цилиндров. Нет, у Чонгука в голове и сердце искренняя любовь к железным душам, он трепетно относится к любой железяке, которая живет на этом мире и сокрушается, стоит хотя-бы его телефону упасть на пол. Потому-что: живой! Вся техника живая, чувствует своего хозяина и работает на совесть только когда технику любят и заботятся о ней. В целом, с таким утверждением трудно спорить, ибо да, не будешь кормить свою машинку и она пошлет тебя нахуй, затянешь с заменой масла и она так-же, пошлет тебя нахуй. Передвигайся на своих двоих, коли не хочешь проявить любовь к железному коню. Но именно такое трепетное отношение Чона к технике немного пугает. Упавший на пол телефон и ты по умолчанию становишься скотиной в глазах этого человека, словно ребенка ударил. Кто его знает, может телефон для Чона и есть ребенок. — Long still*? — Долго еще? — Повторяет Джун, совершенно уверенный в том, что водитель их, мужичок полулысый, не знает инглиша и находится в ступоре, не понимая своего хозяина. — Почти приехали. Чонгук пропускает момент, когда начинает с тоской смотреть по сторонам. Родные улицы, где он вырос. Вот этот хлипкий домик, что стоит в начале улицы, запомнился Чону навсегда. Будучи совсем еще маленьким, но полным уверенности и нежных чувств в груди, он в этом доме зажал омегу. Поцеловал. Вспоминая сейчас этот «поцелуй», становится откровенно стыдно. Уши краснеют, лицо полыхает краской. Невинный детский поцелуй, полная уверенность в своих действиях и горячие уста напротив. Вот на этом футбольном поле, Чонгук вечно разбивал колени, после чего мама непременно ругалась и обрабатывала раны, а Тэхён крепко обнимал и целовал в носик, чтобы успокоить и придать сил. Кричал что-то злобное обидчикам и принимался вновь успокаивать Чонгука. А вот в этом магазине, помнится, Чонгук разругался с продавцом бетой. Разбил от злости холодильник, только что купленной, железной банкой пепси. Родители пытались Чонгука наказать, но на то он и был подростком, чтобы пылить. Тогда он приплелся к Минам и остался ночевать там. Стеснялся тогда жутко, потому что без Тэхёна, с Юнги наедине. Ужасно неловко было. А вот и дом, в котором до сих пор живет Юнги. Родной такой, обсыпавшийся в некоторых местах, облезший и осевший вниз от пройденных лет. Всё еще стоит, что удивительно. Поздравляем, Чон Чонгук, ты вновь вернулся в свое детство, в один из неблагополучных районов города. Ты теперь лицом к лицу с прошлым, со своим настоящим и будущим. На подходе в подъезду в нос бьет запах крови, железный такой, и неизменный облепиховый, с примесью репейного масла. Такой родной, до боли знакомый, но примесь крови бьет по голове набатом, заставляет сущность альфы оскалиться в человеческой оболочке, явить миру свои клыки и ногти. Кровь и этот облепиховый запах не должны находится рядом, вообще никогда. Чонгук с громким рыком выносит деревянную, подъездную дверь и несется на родной третий, переступая через несколько ступеней за раз.

***

Мини-халки нервно постукивают пальцами по столу, сидя в кабинете Джуна. Дай каждому из них пистолет в руки — пристрелят себя самолично. Каждого терзает вопрос, каким макаром работать теперь на господина Чон Чонгука. Видеть человека в ярости им всем не в первой, но видеть в таком состоянии Чона — дело страшное. Что страшнее, вся ситуация, на которую они смотрели во все глаза. Сначала нереально мягкий Чонугк, который влетев на нужный этаж, поднял с колен омегу, что колотил кулаками железную дверь, обнял крепко и начал сцеловывать лицо омеги. Обнимал так крепко, что казалось, сломает нахрен хрупкое тело в своих руках. Что-то приговаривал тихо, так, чтобы слышал только омега. Приглаживал красные волосы, осматривал разбитые в мясо руки, ругал, за такую порывистость. А потом, когда железную дверь удалось открыть, если точнее, то распилить нахрен петли и замок, взору попался уже второй омега, о котором было сказано еще в машине. Пепельноволосый был прижат альфой на полу, был в крови и отчаянно кричал. Оно и ясно, его откровенно втрахивали в черный глянец пола. При всем этом, на бедре омеги, ближе к тазобедренным косточкам, виднелся нехилый такой порез, нанесенный «розочкой». Само орудие лежало ближе к порогу дома. Скинуть альфу не составило труда, более труднее было держать его, пока Чонгук молотил по нему кулаками. Словно груша в спортзале. Ситуация являлась непонятной. Чонгук миловался сначала с одной омегой, потом со второй, при этом не одного из них не оставил без своих поцелуев по всему лицу. Со второй омегой был более сдержанным, поднимал на руки словно хрусталь, кутал в свой пиджак, стараясь не задеть не одну из ран на худом теле. Обоих отвезли в частную клинику, где Чонгук и его ребята были частыми гостями, а парня, который, кстати, был невероятно похож на пепельноволосого, погрузили в багажник и в связанном состоянии доставили в подвал особняка Чонгука. И сейчас, вопрос стоит ребром. джун свои парням доверяет, честно. Те, кого он выбрал, были элитной шестеркой. Те, которые были на самых важных стычках, те, которые были королями ночных дорог, закрывая задницу Чона и самого Джуна. Верные, как сторожевые псы, опасные как волки. Но при таком раскладе карт, он был неуверен даже в самом себе. Трудно держаться при таких картах, сука, трудно! Узнать о Чонгуке столь интимную информацию, ее хочется прокричать на весь мир, ибо, хвастаться самым драгоценным алмазом приятно всем. — Ладно, парни, без приколов. О случившемся не распространяемся. Поняли? — Кто это были? — Джун переводит взгляд на свой ноут, загоревший экраном. Слева светится уведомление из клиники о том что омеги уже в пути к особняку. Альфа, задавший вопрос, задумчиво прикуривается и сверлит взглядом своего начальника. — Сам не знаю. Что-то с семьей связанно. — Я так понял, тот, что в квартире был… Его что, собственный брат натянул? — Полагаю что так. Лица у них удивительно схожие. Ладно. — Тяжелый вздох от Джуна и отобранная сигарета в зубах. Прикуривший изначально сигарету театрально взмахнул руками, но молча достал другую и вновь прикурил. — За молчание как обычно, добавочка приятная к вашей зарплате. На сегодня всё, можете отдохнуть. — Требую дополнительную информацию. — Заговорил курящий, как только за последним уходящим закрылась дверь. — Хочу знать, кто они Чону. — Положил глаз? — И да, и нет. Оба хороши, нечего скрывать. Но меня интересует другое. Если у нашего Чонгука есть слабые места, то я хочу знать о них наверняка, чтобы защитить, в случае чего. — Я тоже… Ладно, вали уже. Если узнаю что-либо, поделюсь, но с тебя простава. — Без проблем. Особняк у Чонгука не огромен, как можно представить. Два этажа, оба обставлены по вкусу Чона, в светлых, приятных тонах, максимум комфорта и минимализма. Он не особо любит запыленность, но отдает отдельное внимание технике, куда без нее, а так-же книгам, которые блестят натертыми корешками во всю стену гостинной. Отдельный дом на территории, для прислуги и охраны, огромный гараж, где стоят четырехколесные монстры, подготовленные как для уличных гонок, так и для личного комфорта. Из всего гаража Чонгук предпочитает Tuatara. Как по Джуну, так машина представляет собой странное, внешнее видение. Немного помахивает на шотландского вислоухого, только если шотландцу переебали лопатой прямо, то «летуну» переебали сверху, приплющив фары ниже положенного. И вот вообще она не похожа на тот вид пресмыкающихся, коим ее назвали. Ни единой похожей черты. Сам Джун ездит на Авентадор, и уж его внешний вид намного приятнее, чем у той припизднутой. Да, не с чем спорить, над двигателем пришлось пошаманить, потратить немало денег на смену характера движка, чтобы приблизится к максимальной скорости гаттерии, перебрать подвеску и усилить. Теперь, когда Джун полностью добился желаемого, геттерия не так уж и просто обходит его черную красотку, хотя по характеристикам припизднутая может взорвать пукан Джуновскому ламборгини и даже фарой не моргнуть. Самому Джуну из всего гаража, нравится белая красотка Ауди Q5. Комфортабельная сучка, которая при желании, может потягаться даже на ночных дорогах. Только если это драг-рейсинг, конечно. Подвеска красотки совершенно не выдерживает крутых и резких поворотов. Она созданная для приятной и комфортной езды, горячего секса и отдыха в целом. Джун выдыхает в окно, цепляя взглядом ворота гаража и неспешно двинулся в зал, где слышен треск поленьев в камине. Чонгук, как и ожидалось, сидит перед камином на полу, опираясь спиной на диван. В руках стакан с очередной порцией обжигающего виски, который он задумчиво раскачивает в стакане. На лице полное отречение от всего мира. — Минхо уже едет. — Нарушает Джун тишину и падает рядом, со стаканом в руках. — Скоро будут здесь. — Ладно. Что-то еще? — Естественно. Не расскажешь, кто это? — Моя семья. — Отзывается неохотно Чон, ухмыляется уголком губ и осушает стакан. — Тот что с красными волосами, мой родной брат. Которого из квартиры достали — моя первая любовь. Так что, можешь заранее своим халкам пасти позакрывать. Не одного не дам. — Первая и последняя, типа? — Типа в зубы все получите, если до них хоть пальцем… — Да боже упаси, ты и сам в курсе, у меня есть своя искусительница. — Сухой смех проходится по комнате, при одном упоминании истеричной омеги. Чонгук скользит взглядом по пальцам Нама, улавливает золотое кольцо на безымянном и улыбается. По доброму так. — Парни интересуются. Хотят знать как себя вести с гостями. — С хозяевами. — Поправляет. — Как и со мной. За одним исключением — всегда внимательно следить. Если я думаю головой, то эти оба… Блять, они просто ненормальные. — Ладно, еще вопрос. С этим что делать? — Джун кивает на пол. Объяснения Чону не нужны. В голове проносятся картинки его личного подвала, где сейчас сидят три балбеса, плюс к ним еще и старший Мин. Вот что с последним делать он не знает точно. Убить не сможет, нет. Он с ним вырос, он с ним со своих первых шагов… Он просто не сможет и даже слова в горле встают комом, стоит попытаться бросить спокойное «убрать». Не может, нет. — Пока ничего. Кормить, поить и просто держать. — Чонгук, ты конечно прости что лезу… Но, когда ты взял трубку, то сказал что просил не звонить. Странно это. — Это долгая история, Джуни. Я просто не хочу втягивать в свой грязный мир их обоих. Они еще студенты. Я пытался дать им шанс жить без меня, спокойно, как нормальные люди. — Интересно, что ты в своей жизни нашел ненормального. — Цедит. — А что нормального? Привыкший к виду крови, по твоему, норма? Или, постоянные стычки с копами, продажные полицейские участки, нелегальная провозка железа и прочая ебуда, норма? На мою задницу охотится весь «ночной список». Помнится, в прошлом году, Тэнян пытался убрать тебя, потому что ты самый близкий для меня. А представь теперь, что эти грязные ублюдки прознают про моих ангелов, что будет? Их обязательно захотят убрать, чтобы добраться до меня. — Я понимаю, конечно, что ты так о них печешься. Но, пойми правильно, ты найдешь способ защитить своё. Я же смог. — Джун показывает кольцо на пальце и улыбается, одобрительно, широко. — Я своё золото прятать не стал и все знают прекрасно, что я разорву весь город, попробуйте они дотронуться до моего. — Прекрати меня учить, папаша. Я ушел от них когда еще только начинал. Ушел, чтобы найти способ заработать денег. Нам нужно было как-то выживать, а работа в магазине, да развозчиком пиццы меня не прельщала. Едва хватало бы на еду. — И тогда ты показался мне на уличной гонке… — Догадывается Джун. Да, он малолеткой пришел на те гонки. Кажется, он тогда был совершенным ребенком, честное слово. Он пришел именно по душу Джуна, заявил что у него есть весьма заманчивое предложение. Джун от смеха решил послушать мальца, дослушался блин. Теперь в его подчинении находится. Тогда, в разговоре, на капоте черного ламбо, Чонгук втирал Джуну нереальные вещи, но упомянутый в разговоре парень, которому Джун обязан жизнью, поставил все точки над «i». Пришлось подчиняться. Пришлось помогать. И во что всё вылилось? В то что Чонгук теперь не малолетка, в тонкой, задрипанной, футболке. В то что теперь он не самый последний человек в городе, имеет нехреновый достаток, нормально настроенный бизнес и естественно, силу. А сам Джун? Из уличного гонщика, имя которого было на слуху в те времена, он стал главой охраны при Чонгуке, его другом и самым близким человеком. Может, Джун еще не раскрыл до конца душеньку этого мальца, но сейчас он чувствует, что теперь то, он его как открытую книгу. И он не кажется больше куском льда, он кажется реально сильным, сильнее, чем думал до этого всего. Джун не представляет вообще, как смог бы оставить своё чудо и отправиться покорять город, в поиске денег. Нет, не смог бы долго. Истосковался бы, умер от этой тоски. Которая, кстати, не последняя подруга в его жизни. Домой Джун возвращается редко. Они скорее живут в доме Чона, ведь рядом с ним надо быть 24\7, а миленькую мордочку тоже хочется видеть. Из мыслей Джуна вырывает открывшаяся дверь. Чонгук моментально встает на ноги и чуть-ли не бежит на шум. Весело на него такого смотреть. В коридоре Джун здоровается с Минхо, предлагает ему выпить, пока его люди выгружают пепельноволосого. Красный сам стоит на ногах, бросается на шею Чонгука и обвив его ногами, совершенно точно, не собирается с него слезать. Висит коалой и крепко цепляется за напряженные плечи. Сказать, что Минхо и Джун выпадают из реальности от такой картины — ничего не сказать. Еще раз, Чонгук не из тех кто показывает свои эмоции, свою привязанность. Он этакая льдинка, одиноко плавающая в морозном море. И когда он улыбается, обнимая в ответ омегу, челюсти наблюдающих падают вниз, гулко ударяясь о гранитный пол прихожей. Чонгук смотрит на мирно спящего Юнги. Тот изменился. Кажется, от своей худобы он так и не избавился, но его лицо стало взрослее, в несколько раз. Синяки под глазами, выжженные краской волосы закрывают лоб и глаза. Чонгук видит ломаный нос омеги. Он бы и не заметил, если бы не научился жизни на улицах. У него у самого переломаны всевозможные части тела. Пробиваться на вершину, это не малинку собирать в саду. Мало знакомый бета заканчивает с капельницей и начинает инструктировать Чонгука, что дальше делать с омегой, но мягко останавливается, когда в комнату проходит Минхо и жестом отпускает паренька. — Я буду приезжать три раза в неделю. Всё что от тебя требуется: не волновать его, не давать ему резво носится и нервничать. Ну и таблеточки тебе оставлю. Это обезболивающее, но не давай ему много пить. У него порваны внутренние ткани, так что боль будет адской. На ноге глубокое ранение, сломано два ребра, следы от душения и в целом его состояние не доходит даже до отметки «хреново». — Спасибо, Минхо. Что со вторым? — Ну… Выбиты холки, распорол полностью кожу. Болеть тоже будет, но ему не впервой, как я понял. — Чонгук недоуменно косится на альфу и вздергивает подбородок, немо требуя объяснений. — У парня все руки в шрамах. Не порезы, скорее, боевые трофеи. Ему придется несколько раз в сутки менять повязки на руках, если он хочет избавиться от шрамов, так что, мазь я тоже оставлю. — Понял. Сделаем. — И это, Чон… Я очень надеюсь что это, — Кивает на мирно сопящего омегу в объятьях мягкого одеяла. — Не твоих рук дело. — Пошел ты. Кстати, ты можешь сделать мне еще одно одолжение? Мне надо проверить одного человека, на наркоту. — Без проблем, но уже завтра. У меня важная встреча. — Глядя на наручные часы, бросает Минхо и тепло улыбается Чону. — Позвони мне завтра, как будешь свободен. — Я целый день завтра дома. И кажется, ты будешь нужен еще и мне. Наблюдая за ворвавшимся в комнату Тэхёном, изрекает Чонгук. Минхо мягко смеется, оглядывая забежавшую омегу, с бинтами на руках и легко поклонившись исчезает в дверном проеме. У Чонгука теплится надежда, что Тэхён из-за перебинтованных рук не сможет ему вдарить, как всегда было в детстве. Омега совершенно не жалел сил, когда у них с Чоном завязывалась драка, от чего омегой он не казался вообще. В конце концов, они стали оба взрослыми и детские драки должны отойти на второй план, но как же Чонгук ошибался в этом. Как же зря он встал на ноги, когда Тэхён потребовал обнимашек. Получить в нос лбом своего брата — удовольствие на одну звездочку, естественно. — Moron! * — Вопит Тэхён и порывисто обнимает Чонгука за талию, абсолютно наплевав на капающую кровь. Видно, детство в америке не вытравить ничем.