мотивы

      Двадцать девять — тот самый возраст, когда ты слишком молод, чтобы быть старым, или слишком стар, чтобы быть молодым.       Но Федя Смолов не был бы собой, если бы так думал.       Для него очередное девятое февраля в жизни просто дата в календаре. Давно нападающий не обращает внимание на летящие мимо годы, потому что с некоторых пор действительно страшно. Ему уже не двадцать и не двадцать пять, а из полноценно состоявшегося в жизни только постоянная критика его игры от фанатов.       Ну, и две почти одинаковые мордашки, последнее время довольно часто мелькающие не только в его жизни, но и в кровати.       Они ведут какую-то непонятную игру — кто кого перетянет на дно. Они — молодые, перспективные ребята, которым не с почти тридцатилетним мужиком возиться надо, а невест себе искать подстать. Прекратить они пытались, только потом все заканчивалось все равно тем, что один из Миранчуков постанывал под ним как хорошенькая шлюха, а второй ластился под грубоватые прикосновения. Черт бы их всех побрал! Что, ему теперь отказывать двум наглецам?       Отмечать День Рождение на сборах стало уже привычным. Отмечать двадцать девятое День Рождения на сборах с Локомотивом и двумя близнецами — непривычно. — Смол, давай поиграем в одну игру! — не успевает он сменить кроссовки на бутсы с утра для тренировки, как по обе стороны от него возникают Миранчуки. Предложение, скорее всего, поступило от Антона. — Если эта игра подразумевает под собой вас на моем члене, — язвит Федя. — То я все понял. — Да ну тебя, Федь! — Тоша обиженно сводит брови на переносице. — На самом деле, игра другая, — выручает Леша. — Какая? — Какой сустав у тебя заболит сегодня первым, — в один голос выдают близнецы, добавляя на оба уха шепотом. — С Днем Рождения, папочка.       Смолов усмехается, предвещая насыщенный день. Однако он точно не рассчитывал на то, что близнецы при каждом удобном случае будут бросать смешные комментарии и напоминать о том, что он неожиданно состарился на целый год.       Формальности в виде поздравлений тренера, приставучего Тары с его подколами, пожеланий сокомандников, разделенного торта остаются за закрытой дверью номера братьев, когда стрелка часов почти показывает полночь. Федя правда устал после двух тренировок, всеобщего внимания(!), но с ними у него назначен отдельный разговор.       Он серьезно удивляется, когда застает их обоих на одной кровати, мирно лежащих друг на друге. Антон удобно устроил голову на груди Леши, который, в свою очередь, поглаживает волосы младшего братика. — Стой, Федь, — в приказном тоне четко проговаривает Леша, от чего Федя попросту впадает в ступор. — Мы все-таки решили сыграть в игру, — Тоша блокирует мобильник и кладет его на тумбочку, заставляя Смолова чуть ли зубами не заскрипеть от негодования. В его-то День Рождения они решили поиграть опять в какую-то свою тупую игру вместо того, чтобы нормально поздравить его. — Мне не очень-то нравятся ваши игры, — слишком резко произносит нападающий. — Ну. — Ничего сложного. Мы завяжем тебе глаза и будем целовать, — информирует его старший братик и встает с кровати с черной атласной лентой, облизывая нижнюю губу. — Тебе же нравится, когда мы тебя целуем? — В чем подвох? — Федя чувствует, как Леша дрожащими пальцами аккуратно завязывает повязку на его затылке и абсолютно ничего не видит. — Тебе придется правильно отвечать на наши вопросы, — договаривает уже младший, начиная тянуть любимого за руку к кровати.       Смолов, откровенно говоря, злится. Нет, он прекрасно понимал, что секс марафон им тут на базе чисто физически устроить не удастся, благодаря Палычу с его изматывающими тренировками и неутешительными нагрузками, но хотя бы в свой блядский День Рождения мог он рассчитывать на что-то большее, чем просто взаимная дрочка в душе или отсос перед сном. Похоже, что нет.       Он ощущает две пары рук на своих крепких плечах, прекрасно знает, что справа — Леша, а слева — Антон, будто определяет их по ритму и динамике распаляющего дыхания в его шею. — Первый вопрос, — начинает хрипловато младший. — Твоя любимая поза.       Федя напрасно закатывает глаза, справляясь с собой, чтобы не дать какой-нибудь ироничный ответ, что так и вертится на кончике языка. — Эйфелева башня.       Мгновенно он чувствует прикосновение чужих губ к левой стороне шеи и руку на своем бедре, пальцы которой нежно поглаживают кожу. — Что ты сказал нам после первого раза? — не нужно быть Шерлоком, чтобы понять, что «первый секс» «первым разом» называет старший из близнецов, будто опасаясь, что, в другом случае, мгновенная карма настигнет его за такое ужасное сквернословие. — Спросил, есть ли у вас еще презервативы, на что вы отшутились, что не против назвать ребенка Федей.       Вторая рука по-хозяйски располагается под футболкой на кубиках пресса, а губы получают честно заслуженный поцелуй, спокойный и неторопливый, прекращать который не хочется ни в каком случае. Однако Леша отстраняется. — Что ты всегда хотел получить на День Рождение? — в дело снова вступает Антон. — Книгу. Все говорят, что книга — хуевый подарок, но я так не считаю. Мне двадцать девять, а книгу мне никто до сих пор не подарил.       Пальцы умело стягивают с него футболку его нынешнего футбольного клуба, а губы настойчиво касаются обнаженной ключицы. Господи, Федя правда уже готов прочитать братикам молитву с себя, чтобы они перешли к более активным действиям, иначе ему снесет крышу. Ориентируясь только на ловкие прикосновения к своему телу, быстрые поцелуи и горячее дыхание, Смолов хочет большего. В конце концов, он заслужил. — Лучший момент прошедшего года? — старший носом по-детски трется о плечо любимого. — Подписание контракта с Локомотивом.       Леша вновь «мучает» его губы, проявляя большую инициативу, обводит кончиком языка по кромке зубов и прикусывает нижнюю губу, еще больше дразня, пока его рука с пресса переходит к резинке шорт, оттягивает ее и накрывает вставший член. Один слой между ними. — Какое самое экстремальное место, где у тебя был секс? — Тоша легонько давит на грудь, заставляя, тем самым, Федю опуститься на бежевые заправленные простыни. — С нами, если что, — ненужное уточнение. — Лифт. — Нет, — Смолов почти скулит, когда давление чужих рук на его тело пропадает. — Блять, почему? — Ты забыл про примерочную в ЦУМе, — шепчет младший где-то на уровне ребер, и Федя инстинктивно задерживает дыхание, когда благородный рыцарь дарит ему засос чуть ниже пупка, на тазовых косточках рядом с резинкой сейчас точно ненужный спортивных шорт.       Смолов мысленно клянется себе в том, что с этого момента в комнату Миранчуков всегда будет приходить раздетым, чтобы бедные мальчики больше не устраивали такие изощренные пытки. — Что ты загадал сегодня, когда задувал свечку? — старший близнец целует в шею, посасывает мочку уха, не дожидаясь ответа, возвращает руку на оставленную позицию, только теперь касаясь голой плоти. Ноль слоев между ними, а Федя стонет от удовольствия, напрочь забывая о плохой звукоизоляции в номерах и соседстве Миранчуков с Барой и Рифатом. — Научиться в двадцать девять говорить правду. Хотя бы себе.       Лешины пальцы юрко скользят по члену, оттягивают нежную кожицу с головки, а язык также обводит сосок, от чего Федя выгибается в спине как настоящая балерина. Еще пара таких вопросов, и у него окончательно сдадут нервы. В двадцать девять он все-таки постарается разложить двух двадцатитрехлетних наглых мальчишек, а они еще и удовольствие от этого получат. — Правду, говоришь? — Антон проводит пальцем по губам старшего, который тот не медля начинает посасывать, пытаясь бесполезно призвать к действиям. — Что же, любишь нас? — Да.       Смолов знает точно, что сможет отмазаться в любом случае, свалить все на эмоции момента, на то, что думал членом, а не головой, давая ответ на этот детсадовский вопрос, но делать этого не станет. Не зря же что-то действительно до сих пор теплеет в груди и стучит быстрее при виде шкодных улыбок братьев близнецов.       Достаточно двух букв в ответе, чтобы Миранчуки перешли к активным действиям. Они ведь тоже долго терпели с прелюдиями, пока молодой организм затравленно истерил, посылая к херам их тупые идеи поиграться перед сексом.       Они довольно быстро помогают друг другу избавиться от оставшейся одежды, игриво кусаясь и целуясь. У Леши зацветает новый засос на груди, а у Тоши — под ключицей. Старший тянется к Феде с желанием снять с него дурацкую повязку, но Смолов тут же ловит его за запястье. — Оставь. Я вам доверяю.       Он ничего не видит, только чувствует прикосновения губ к его торсу в разных местах, две руки на его члене, принадлежащие разным людям. Шлепает сначала Антона по одной из голых ягодиц, которыми младший так старательно любил сверкать в Катаре, поглаживает и повторяет действие на Леше.       Оба брата облизывают его возбужденный орган сначала по очереди, потом каждый ведет от основания до головки и вбирает как можно глубже, от чего Федя звезды ловит перед глазами. Один из близнецов умело начинает играться (потому что по-другому Смол назвать это не может) с членом, пока второй переходит на тоже требующие внимание яички.       Вроде бы Тоша подготавливает свой рот, чтобы вобрать полностью, прежде чем получить очередной шлепок от Феди, да такой, что его непроизвольно качнуло вперед, и член как раз уперся в горло. Неконтролируемо Смолов сжимает в кулак кудряшки младшего и продолжает держать его в такой позиции пару секунд, закусывая до крови нижнюю губу от страха перебудить своими блядскими стонами от блядских Миранчуков всю блядскую базу. Леша времени зря не теряет, дает близнецу возможность отдышаться и повторяет его трюк. И Леша, конечно же, старается.       Миранчуки вообще по натуре ребята старательные: с особым рвением выполняют установки Палыча на тренировках, прислушиваются к требованиям других членов тренерского штаба, особое внимание уделяют стонам Феди под или над ними.       Когда Смолов чувствует, что одна рука направляет его перевозбужденный член, и головка упирается в напряженное кольцо мышц, понимание того, это невозможно хорошо не успевает сформироваться в голове. Чужие губы накрывают его собственные, рваными движениями вылизывают его рот, пока он с рыком не тянет наглеца(Федя готов поставить все свои кроссы, что это Тоша) на себя и не впивается куда-то в грудь, помечая. Парень извивается, болезненно стонет, от того, что Федя случайно прикусывает нежную кожу в тот момент, когда Леша полностью опускается на него.       Внутри братика горячо и немного узковато. Слишком горячо. Настолько, что он задумывается об одной важной вещи, про которую они благополучно забыли. — Леш..., — Смол отстраняется от младшего, кладет ладонь на поясницу старшего, наклоняя его вперед, гладит и сжимает упругие ягодицы. — Ты не забыл... — Ты же нам доверяешь, — шепчет близнец прямо в губы, оттягивая его нижнюю, немного вскидывая бедра, за что получает ласковый и очередной шлепок. — Конечно.       Он же обещал не врать. Хотя бы себе.       Тоша ластится как голодный кот, подставляет под поцелуи шею и лицо, но Федя делает так, как хочется ему. Буквально через пару секунд рука нападающего оказывается на члене полузащитника. Тот, не сдерживаясь, громко стонет, и Смолов отдаленно слышит ворчание за стенкой, но ему реально не до этого.       К его удивлению, братики тоже не обращают на шум внимание. Леша удобно скачет на нем с пошлыми хлюпающими звуками, которые, кажется, разносятся по всей базе и вводят половину обитателей в недоумение. Антон весь отдается Фединым прикосновениям, ловя ртом воздух и поцелуи с братиком.       Смолов заботливо притягивает Тошу, и тот быстренько усаживается ему на разрисованную грудь. С завязанными глазами трудновато ориентироваться, однако Федя успешно справляется: пододвигает задницу младшего Миранчука ближе к своему лицу, раздвигает половинки и проводит языком. Антона, мягко говоря, прошибает нешуточным электрическим разрядом.       С повязкой не удобно: она действительно мешает. Однако Федор сосредотачивается на чистых ощущениях и снова лижет напряженную дырочку, чувствуя, что по телу младшего несется табун мурашек. Смолов опыт в таких делах имеет минимальный, на самом-то деле: никогда еще его отношения не заходили настолько далеко. Но стоны Тоши призывают к более глубокому проникновению, и нападающий старается. Водит шершавой поверхностью языка возле ануса, иногда проникает внутрь, даря настоящий кайф наряду с новыми ощущениями.       Смолов на удивление кончает первым в не ожидавшего такого подвоха Миранчука старшего. Леша, скорее всего, от давления набухшего члена и теплой спермы внутри себя кончает следом, изливаясь обильно на пресс Федора. Вскоре к нему присоединяется и Антон, также забрызгивая тело любимого, прежде чем свалиться на подушки без сил. — Федь, — устало пробубнил Леша, стаскивая с парня черную атласную ленту. — Хорошо, что ты у нас форвард не забивной, а то я бы уже залетел. — Да ладно тебе, братик, — поддержал его младший. — Раз в год и палка стреляет. — Вы, случаем, не охуели? — под их сонный смех он едва ли не отвесил каждому четкого леща.       Как там говорят? Важно послевкусие? То, что почувствуешь после разговора, объятия, поцелуя, секса. Так вот, по мнению Федора Михайловича, послевкусие было отменное.       И это он еще не знал, что книга с говорящим названием «Важные годы: Почему не стоит откладывать жизнь на потом» терпеливо ожидает его на кровати в своем номере.