Молитва одиночества

В семье не без урода. Чонгук устал повторять это каждый раз при виде молящегося по утрам брата, устал смотреть на то, как вера родного человека пожирает его изнутри, оставляя от прежнего брата лишь оболочку. Красивую оболочку с прогнившей душой. Была бы воля Чонгука — давно бы прикрыл лавочку, разогнал бы всех зрителей и выбил бы дурь из головы пленённого. Ведь Тэхён всё ещё ребёнок, не ведающий, что творит, ребёнок, которому в голову вбили так называемую истину. Эта истина лишь избранным кажется праведной, благодаря ей можно к Богу на шаг ближе стать, с ней якобы его глаза закрываются. Сектанты. Орёт в гортань каждое утро отец, не понимая до конца, за какие такие грехи вынужден терпеть сдвиги своих родных, насколько сильно он провинился в этой жизни, что она бумерангом одаривает его страданиями. Чоноп устал терять по праву принадлежащее ему, устал каждое утро сдерживать непростительный и несвойственный мужчинам ком слёз. Закрывает на реальность глаза и бесшумно выдыхает. — Оставь его, — одними губами просит Чонгука отец и, проходя мимо сыновей, спускается вниз. Не спешит, ведь знает, что утренний кофе не ожидает его на столе, не лежит рядом с ним и газета. Некому было заняться ранними делами. Вот уже как девять месяцев некому, двести семьдесят два дня, если быть точнее. — Урод, — отхаркивается от увиденной перед собой грязи Чонгук, не желая входить в комнату брата. Боится — замарается. — Аминь. — Если закончил, то собирайся. И давай только в этот раз без глупостей, осталось-то всего подписать бумаги, и можешь после вообще забыть про меня и про семью Чон в принципе. — Почему я не могу подписать их дома? Тэхён обращать взгляд в сторону собственного брата боится. Не самого Чонгука и его вспыльчивый характер, благодаря которому Тэхён неоднократно пускал кровь, а тех последствий, что заставляют душу наизнанку выворачиваться, боится об разбитую братскую любовь порезаться. Трещины были пущены не так давно, да и Чонгук никогда так холоден не был до смерти матери. Никогда и пальцем брата не трогал, голос не повышал, игнорировал, и только, делал вид будто единственный сын в семье, но не трогал. А сейчас своё недовнимание выказывает, своей агрессией в пух и прах Тэхёна стирает. Понимает же, что причиняет боль, но всё равно давит, ранам затянуться не даёт. — Потому что не будь трусом, Тэхён! Я не могу притащить в дом Совет и упростить твою жизнь… — А потом… — А потом, Тэхён, ты можешь ебашить на все четыре стороны. К бизнесу ты не будешь иметь никакого дела, матери нет… возвращаться не к кому, так что отец даст своё согласие на пансионат, не переживай, — раздражённо выпаливает всё как есть Чонгук, подходя к брату ближе и помогая ему встать на ноги. — Замолишь в своей секте за меня грешки, мне будет приятно. Улыбается во все тридцать два зуба младший Чон и тянет Тэхёна за подбородок вверх, исполняя заветное его желание. Глаза в глаза. Как когда-то давно. — Конечно, — на полном серьёзе ответил Тэхён, чем только вызвал на лице младшего брата отвращение и показное недовольство. — Я всегда буду… — Замолкни! — рыком прерывает Тэхёна Чонгук, до побеления пальцев сжимая лицо старшего. — Ты как она, такой же тупой и наивный. Тэхён, открой уже свои глаза, оглянись. Тебя лишают фамилии, дома! А ты всё о Боге своём говоришь. Думаешь молитвами милость его получить? Мать молилась, до пены у рта свою мантру читала, и каков итог? У тебя не десять минут есть на сборы, Тэхён, у тебя осталось всего десять минут на выбор. Сделай уже правильный и останься со мной. — Но, Чонгук, — претерпевая тягучую боль в скулах, Тэхён не отталкивает брата от себя, терпит от него насилие и слова его, как губка, впитывает, всё своё вставить не решается — боится. — В машине, через десять минут! — не желая больше ничего слышать, Чон покинул комнату брата, по пути вытирая ладонь о свои чёрные брюки и «дрянь» во всеуслышание произнося. Ни Чонгук, ни Тэхён в семье должной родительской любви, к сожалению, так и не получили. Первый ещё в детстве смирился с безразличием отца в свою сторону, к матери пытался ластиться, двойную дозу получить стремился, но возвращался в комнату с крокодильими слезами. Никто не хотел слышать, как детское сердечко скребёт, как тепла родительского требует, но получает лишь «иди спать, Чонгук», «не сегодня, малыш», «ты ведь уже взрослый, сходи поиграй с Тэхёном». Хотя взрослым он на тот момент ещё не был, всего четыре года с рождения. А Тэхён, хоть и улыбался вечно, пытался собой родителей заменить, заманивал Чона к себе новыми игрушками, но он никогда не мог дать Гуку то, что должны давать отец и мать. Чонгук ещё в детстве разочаровался. Но не Тэхён. Он мать больше всех в семье любил, хоть и скрывал это постоянно. Ни Чонгуку не рассказывал, ни отцу, как он, сидя под дверью, её молитвы слушал и запоминал. Каждый раз за нею губами повторяя и терпеливо дожидаясь, когда же она выйдет к нему, обнимет и скажет «на сегодня всё, Тэхён, иди в постель», будто провела с ним большую часть времени и вымоталась, без сил осталась. «Пожелай за меня Чонгуку спокойной ночи», будто сама не в состоянии зайти в детскую комнату и проведать своего сыночка, поцеловать на ночь и отправить с улыбкой на лице в мир Морфея. «Свечку за вас поставлю», вместо желанного «я люблю вас». «Он всегда рядом», вместо «я всегда буду с тобой». Для Чонгука умершая Джихён ужасная мать, для Тэхёна — единственный согревающий человек; для Чонгука Джихён умерла девять месяцев назад, лежит в гробу, червями прогнившая, для Тэхёна — ангел хранитель; она во снах ему приходит, просит молиться не забывать, на Чонгука пальцем показывает, чернью блевать начинает, кровавыми слезами в итоге захлебывается да на прощанье кричит «падёшь!». Тэхён каждый раз, просыпаясь, вспомнить не может слова матери, на колени встает, прощения просит да сил. Без Джихён Тэхёну сложно в одиночку тащить грехи своих родственников да пытаться хоть на грамм от них отмыться. Машина уносит двух безмолвных братьев прямиком в офис пока еще Чон Чонопа. Тэхён боится в присутствии брата не только начать разговор, но и вскользь взглянуть на него, прочитать на лице неозвученные вопросы да в омут тьмы окунуться, в глазах потонуть. По напряжённой обстановке только понятно, что брат зол. На себя ли, на Тэхёна или на предстоящее собрание… — Я договорился. Можешь лишь подписать бумаги и уехать, сидеть до конца не придётся, — уже входя в главный офис ЧонКей-груп, безынтересно выпалил Чонгук и, пропуская Тэхёна первого в лифт, зашёл внутрь следом. — Ничего не хочешь мне сказать? — вновь Чонгук первым нарушил их безмолвную игру, обращая свой заинтересованный взгляд на брата. — Спасибо? — Не то, — пытается до истины добраться, глазами, словами кожу сдирает, но безуспешно. Тэхён на брата-то с опаской смотрит, всё боится собою выдуманного, поджилками дрожит. — Век не забуду твою щедрость? — Тэхён правда не знал, что именно от него хочет Чонгук, чего так жаждет услышать. Тэхён в принципе заинтересованность брата к собственной персоне не до конца осознаёт, ведь ещё менее получаса и ему больше не придётся терпеть того, кого столькие годы ненавидел. А Чонгуку больше не придётся сдерживаться. О чужих людей ноги без угрызения несуществующей совести вытирать позволено. — «Я передумал, закатай губу, Чонгук, от фамилии я не откажусь», — вот, что я хотел услышать. Двери лифта медленно разъехались на тринадцатом этаже высотки. В этот раз первым вышел Чонгук, игнорируя обращённые в его сторону взгляды сотрудников и их доброжелательное «доброе утро». Лишь на «кофе?» утвердительно кивает головой и входит вместе с братом в конференц-зал. — А вот и наш старшенький, — единственным человеком в здании, кто без интереса встретил вновь разгорячённого Чонгука и прошёл вообще мимо него, был Чон Хосок — правая рука отца братьев Чон. Он лишь с большим интересом обратился к редкому гостю в компании и мигом подлетел с нужными бумагами в охапке к нему. — Присаживайся. У тебя есть целая минута, чтобы передумать, пока я найду тебе ручку. У Хосока улыбка лживо-искренняя, настолько широкая и яркая, что Тэхён ненароком опускает взгляд в разложенные перед носом бумаги и следом из кармана пиджака достает ручку, «у меня своя» проговаривая. — Ва-а-а, я ведь время тебе хотел выделить, думал… — Довольно. Пусть подписывает и съебывает уже отсюда. Скоро придет Совет, — холодным тоном обрывает никому не нужную болтовню Чонгук. — Грубо, не находишь? — меняет интонацию Хосок, одновременно указывая Тэхёну, где именно требуется его подпись. — Хотя неудивительно теперь, что из дома Чон так рьяно бегут люди. Не жалеешь, что брата лишаешься? И не понять, к кому именно обратился Хосок. Сам он следит за тем, чтобы Тэхён не проебался на бумагах и оставил свою подпись только там, где от него это требуется. А Чонгук с Тэхёном, обменявшись холодными взглядами, одновременно ответили «нет». На автомате, ведь от них это требуется, от них этого ждут. — Отлично, Ким Тэхён. Твоя миссия на сегодня выполнена, если хочешь, можешь идти домой, — вновь с широкой улыбкой на лице Хосок одобрительно похлопал парня по плечу и с бумагами в руках вылетел как пуля из кабинета, чтобы побыстрее расправиться с ними и дело с концом. — Всё? — Тэхён не смотрит, пытается не смотреть на Чонгука, всё пальцы свои длинные разглядывает, не думает даже ни о чём. — Всё, — утвердительно выдыхает Чонгук, одним своим тоном показывая своё разочарование и горечь. — Чтобы к вечеру твоих вещей в доме не было. Не больно даже. Тэхён готовился к этому краху с полгода точно и проигрывал последние минуты подле Чонгука каждые вечера. Тэхён был готов к смачной пощёчине, даже плакать себе запретил в присутствии брата. Он готовился и смог. Справился наполовину, проебался лишь в самом конце перед выходом, своё «люблю тебя» в себе сдержать не смог и с захлопнувшейся дверью вдоль запястья себя полоснул, кровь алую пустил. Он представлял, что, лишив себя фамилии, навсегда лишит себя брата, отца и дома. Не только об отречении компании шла речь, и Тэхён это прекрасно понимал, всё себя успокаивал, «Бог спасет» проговаривал. Но вот на деле, почувствовав себя одиноким и пустым, с этой новой фамилией Ким в документах, расплакался. Прямо в лифте. К вечеру в доме у камина сидел только Чоноп, лениво потягивая виски из бокала и распевая совсем не слышно песни своей молодости. Чонгук не сразу вспоминает про свои слова, брошенные Тэхёну перед его уходом, не сразу замечает витающий в доме холод и запах одиночества. Чонгук всё о неразобранной за день волоките думает, с отцом обсуждает наколённые вопросы, касающиеся компании, совета просит, ведь он не так давно влился в дела семьи. — Я дал своё согласие, — после десятиминутной тишины Чоноп, подливая виски в бокал себе и Чонгуку, объявил новость. — Надеюсь, хоть там он обретёт покой. — Тэхён… уехал? — бесцветным голосом спросил Чонгук, залпом выпивая налитую отцом жидкость. — Ещё днём. Его здесь ничего не удерживало, Чонгук. Мать и её долбанные молитвы не удержали, мне он… не нужен, тебе — подавно. Пусть живет своей жизнью. Хочет быть рядом с Богом, ну скатертью ему дорога. — Скатертью… — подтверждает слова отца Чонгук и подливает себе и ему ещё по порции виски. Джихён ещё при жизни всегда мечтала об одном — чтобы её дети жили и учились в православном пансионате всю её сознательную жизнь, читали как и все праведные дети молитвы, зачищали грехи своих родных и ближе к Богу становились. Вот только мечтам её не суждено было сбыться. Безоговорочное «нет», брошенное Чонопом всего единожды, хватило, чтобы женщина навсегда закрыла рот на подобную тему и отдалилась от мужа настолько далеко, что протяни руку — не достанет. Потерял окончательно, в вере усомнился, детей очернил. Не муж, а сам Сатана в обличье человека. А дети маленькие совсем были, не понимали, с чем жизнь свою связать хотели, веру навязывали. Чонгук так и не крещённый ходит. В детстве отказался от крестин отец, ссылая все на «они сами вольны выбирать религию, пусть подрастут», а с возрастом, глядя на мать и её помешательство, Чонгук сам закрыл двери перед Богом и объявил себя атеистом. Один Тэхён зову матери последовал. Один Тэхён мечту её давнюю исполнил, но взамен не получил ожидаемого успокоения души. Уже сидя в новой комнате, от соседа прячась, слёзы крокодильи льет, «скучаю» Чонгуку говорит. Но его нет и не будет отныне. Чонгук двери прямо перед носом закрыл, своё коронное «прощай» сказал да улыбнулся так, что внутри у Тэхёна мир на атомы разлетелся, вдребезги разбился. Пути назад нет. Их если что и связывает, то только кровь, что для Чонгука созвучно с «ничто». Без фамилии Тэхён ему не нужен. Он Чонгуку в принципе больше не нужен. — Расставания с близкими первое время всегда болезненные, слёзы навряд ли помогут, — на соседней кровати заговорил спящий ком, занимая сидячее положение и сонно потирая глаза кулачком. — Прости, — дрожащим голосом извинился Тэхён, пытаясь разглядеть сквозь тьму и слёзы своего собеседника, с которым знакомство завести ранее не посчастливилось. — Не хотел тебя будить. — Фигня, — расслабленно ответил ему парень. — Я всё равно скоро уйду. Меня, кстати, Чимин зовут. Ты ведь новенький? Тот, кто назвал себя Чимином, как успел заметить Тэхён, не стеснялся перед незнакомцами разгуливать в одном белье. Парень встал с постели, чтобы подойти к новому знакомому и пожать ему руку, а Тэхён, времени не теряя, прикрыл ладонью глаза и для профилактики отвернулся к окну. — Ничесе ты дикий, — вместо «приятно познакомиться» рассмеялся Чимин. — Да повернись ты уже, я оделся. И Тэхён повернулся. Смущённым взглядом Чимина оглядел, на глазах остановился и завис. Огонёк. Давно Тэхён в чужих глазах ничего живого не видел, даже глазам не верится, насколько приятно смотреть в очи, полные добра и нежности, не находить там глыбы льда и раниться о них, сердце холодить. — А ты-ы-ы?.. — Тэхён, — опомнился только с помощью Чимина Тэхён, руку вперед протягивая, второй слёзы с лица второпях вытирая. — Чон… Ким Тэхён. — Прикольно, — от Чимина на расстоянии веет теплом, ощутив которое, Тэхён словил по своей спине табун набежавших мурашек. — У моего бывшего тоже фамилия Ким, и хочу сказать, Тэхён, не особо тебе с ней повезло. Если вспомнить всех Кимов, повстречавшихся мне на пути, то могу сказать одно — все они долбоебы. Но мне судьбой предначертано их встречать, поэтому я не удивлен. — Получается, мне уготована жизнь долбоеба? — В смысле? — Я с рождения Чон, — уже тише сказал Тэхён, опуская взгляд в пол. — Но теперь я Ким и, судя по твоим словам, я стану… долбоебом. — А ты забавный. Тэхён впервые за долгое время получил от совершенно не знакомого человека искреннюю улыбку, впервые задержал взгляд на чужой радости и не побоялся получить пощёчину, которую, само собой, от чужака не словишь. Чимин светится ярче дневного солнышка, он комнату своей лучезарной улыбкой освещает, от Тэхёна мысли пожирающие отгоняет. — Я просто не умею успокаивать людей. И вспомнил про друга. Он говорит, что моя болтовня отвлекает. По крайней мере, его точно, — Чимин вновь хотел заболтать вдруг помутневшего в лице знакомого, но решил, что с болтовней он явно проебался и лучше все слова заменить на простые объятия. Они спасают любого, вне зависимости от пола и от ситуации, произошедшей с человеком. Крепко прижав продрогшего Тэхёна к себе, Чимин безмолвно стал поглаживать его по спине, своими движениями «тише-тише» успокаивал. И когда Тэхён сам оторвался от тёплого и дружелюбного парня, Чимин заявил: — Ты спать давай ложись. Сумки завтра разложим и отметим твой приезд тоже завтра. А я побежал, а то один ненормальный душу из меня вытрахает, если я не приду вовремя, — Чимин обнял Тэхёна на прощанье, оставил на его щеках легкий поцелуй и, перед тем как окончательно уйти, произнёс так тепло и с поддержкой необходимой все эти годы Тэхёну. — Всё проходит, Тэхён. Твоё вчера останется там навсегда. Спокойной ночи. — Спокойной ночи, Чимин. Вчера остаётся в прошлом. Все события и воспоминания, привязанные к одному единственному человеку, — навек останутся гнить глубоко в душе, потому что кровинушка не забывается. Чонгук бесследно не проходит. Сколько бы Тэхён не пытался начать новую, праведную жизнь, где от Чонгука будет глухо гулять одно лишь эхо, не сможет осилить обыденные вещи. Тэхён будет не в состоянии открыть глаза и шагнуть в нечто неизведанное в одиночку, зная, что осуждающего взгляда брата больше не словит, его холодное молчание в ответ на миллионный вопрос не получит. Тэхён хотел попробовать, но не прошло и десяти часов в одиночестве, вдали от Чонгука на стену готов лезть, от тупой боли в груди глотку рвать да крокодильими слезами обливаться. С братом жить больно, без него — невозможно. Не хватает его присутствия, не хватает его самого. — Ты всё равно ему не нужен, — в гордом одиночестве стал разговаривать сам с собой Тэхён. — Сделай милость хоть сейчас, избавь его навсегда от себя, глупый ты Тэхён, перестань портить ему жизнь. Удалённый контакт должен был служить олицетворением удалённой жизни брата из жизни Тэхёна, вот только стёртые цифры с телефона — всего лишь повод забыть, случись что — Тэхён по памяти наберет Чонгука, позвонит и сломается, вновь его «сдохни уже» переваривая.