Молитва одиночества

Не видно ни начала, ни конца. Сколько ни старайся, припомнить зарождение того пиздеца и непонимания, царивших все эти годы в отношениях двух братьев, не получается. Даже если приложить к воспоминаниям максимум тех сил и энергии, которые необходимо направлять совершенно в иное русло, выходит сплошная околесица. У Чонгука на раздумья времени было полно. Когда говорят «злокачественная опухоль», а после «неоперабельная», время останавливается на том же моменте, на котором доктор сделал решающий выстрел. Минутная стрелка встряла искоса, как символ начавшейся новой жизни. Только вместо неизвестности, к этой жизни прилагается остаток. Остаток того времени, который тикает как бомба замедленного действия — вскоре рванет. Чонгуку бы думать о всевозможных решениях, которые принять нужно в ближайшем будущем, касаемо лечения и химии, а он пытается вспомнить момент, когда Тэхён для него стал никем. — Так много времени было потрачено не на то, — первое, что сказал Чонгук Хосоку после вынесения вердикта. — Не хочу оставаться здесь. Ты уладил дела с Тэхёном? Хосок, что ранее сидел в кресле для посетителей, медленной походкой подошёл к койке с пациентом. В его руках была одна пустая папка, которую открывать не было надобности, Чонгук косился на неё и вопрошал взглядом. — Его нет больше в святой лавке, Чонгук. Стёрт с лица той земли. — И что это значит? — Либо от него избавились, либо ему удалось сбежать — одно из двух. У Намджуна зависимость касаемо Тэхёна началась лишь после того, как секс изначально удовлетворяющий только его, унёс по своему окончании в нирвану одну праведную душу. Зрелище одно на миллион, по нему не просто можно, а нужно рисовать картины, которые запечатлели бы на своих холстах тот прекрасный момент, где с волной наслаждения в теле человека лавой разливается патока самого дьявола. Ведь утеха одна из его списка и угостить ею человека, что на Небеса свой взор метит, — завораживающе. Снова и снова Тэхён падал в объятия несмываемой черни, вкушал плод запретного и не мог остановиться, потому что нравилось ощущать тепло подле себя, нравилась та близость с человеком, которая сглаживает внутренние раны. Если можно забываться на неопределённый кусочек времени — почему бы не воспользоваться подобным шансом и не вкушать. Вкушать столько раз, сколько потребуется, лишь бы не чувствовать нечто неправильное внутри себя. Намджун обращается с Тэхёном, как с фарфоровой куклой, — всё боится, причинив боль, сломать. Для него на первом месте стоит не получение оргазма одного на двоих, как выигрыш за ночной марафон, для него прежде всего важна близость с человеком, от которого кровь кипит и сердце учащает свой ритм. Один поцелуй — одно краткое «прости», оставленное безмолвно на нежной коже Тэхёна. Одно прикосновение — вечное покаяние, ожогами оставленное, как напоминание. Тэхён поддается Намджуну в искушении, оседлав, выгибает спину насколько это возможно и насаживается полностью с хриплым стоном. Для него нет границ, за которые выходить не дозволено, нет каких бы то ни было правил. Усвоенный ещё ранее урок напоминает о себе при каждом удобном моменте. Когда, к примеру, Намджун из-за долго томления берет инициативу в свои руки и делает больно физически. Он сам того не осознавая, вытрахивает из Тэхёна все мысли, давящие на подсознание. Он, иными словами, доводит его до состояния нестояния без души. А когда Тэхён откладывает момент сближения, то получает ответное неприкосновение, потому что Намджун умеет наказывать не только тактильно. После парочки неприятностей Тэхён стал более покладистым и податливым. Дают — берет и с наслаждением принимает в себя. С Намджуном не бывает насильно и по желанию лишь одного из двух сторон. Без принуждений Тэхён заражается страстью и разделяет пламя вездесущего огня без угнетения совести. Если раньше и были барьеры, выстроенные праведными людьми для привязи собственных демонов внутри, то сейчас Тэхён развеял запрет. Без оков стало легче дышать. Намджун одним резким телодвижением переворачивает Тэхёна на спину и сам, занимая место над ним, сбавляет темп до минимума и входит осторожно, не спеша. Влажный поцелуй придаёт атмосфере значимость, два разгорячённых тела, влажных от трения друг о друга, уже на грани всплеска чувств. Из-за желания получить быстрее долгожданную разрядку Тэхён пытается под массивным телом Намджуна ускорить темп, но не получается. Намджун заводит его руки за голову, сжимая одной ладонью запястья Тэхёна, а с проникновенным толчком входит прямо по основание да остаётся так на сводящие с ума пару мгновений. — П-пожалуйста, — скулит совершенно беззвучно Тэхён, позабыв, как дышать. После пары умелых движений Намджун довел свою красную пассию до исступления, вновь и вновь запечатляя картину маслом — бьющегося в оргазме Тэхёна. — На новом месте трахается лучше, — изрёк не совсем уместное в данной ситуации Намджун, притягивая вплотную обмякшего Тэхёна и оставляя на его красной макушке лёгкий поцелуй. — Я рад, что ты согласился уехать. Твоё место на Родине и… — Моё место рядом с тобой. Намджун улыбнулся искренне-широко, зная, что Тэхён не увидит и уже вскоре уснёт. А сам Тэхён уже начинает верить словам, которые сам изрекает лишь потому, что этого хочет Нам. Он любит, когда угадывают его мысли и, с его слов, у Тэхёна это отлично получается. Уже три месяца прошло с того момента, как брошенное «я вернусь за тобой» Чонгуком невыполнимым обещанием так и осталось в пустой папке «Надежда». Сколько не пытайся, оглянувшись, найти хотя бы одну причину для ожидания, волей не волей идёшь вперёд. Отныне у Тэхёна нет причин ждать, ворошить своё прошлое и оправдывать человека лишь потому, что он твой родственник, твоя кровинка. Нет причин ставить крест на своей жизни и с закрытыми глазами безмолвно следовать неизвестности. Тэхён впервые за долгие годы ненависти к самому себе почувствовал себя намного лучше. Он впервые оказался в месте, называемом домом, и не застал в его стенах того мрака и одиночества, что присуще было прежнему пристанищу. Впервые, уединившись с человеком, который подарил ему надежду в светлое будущее, словил себя на мысли «мне хорошо». Сколько помнит себя, Тэхён никогда не видел в чужих глазах нечто подобное тёплому пламени. Глядя в глаза Намджуна, он каждый раз натыкается на очаг доброты и тепла, Тэхён запоминает детально чарующий взгляд напротив и задыхается от переполняющих чувств. Намджун ещё в первую их встречу смог рассмотреть в Тэхёне погасшее сияние вечности, которую отныне разделяет с ним. У Тэхёна появился дом. Настоящий. Там его ждут и искренне любят, оберегают и поддерживают во всём. Намджун не ограничивает в действиях, в словах или эмоциях, не причиняет моральный ущерб и делает всё возможное, лишь бы обеспечить своей любви счастливое будущее, даже пытается прошлое сделать менее значимым, ибо сам понимает, насколько тьма умеет пожирать. Перед тем как основательно обосноваться в новой квартире, Тэхён со свечёй из церкви и шептанием молитвы осветил каждые углы нового дома, «Аминь» проговаривая. /flashback/ Чонгук понятия не имел, закрывая Тэхёна одного в кладовке на всю ночь, насколько сильно последнему было тяжело вывести подобный моральный удар. Не обращая внимания на крики и просьбы выпустить, Чонгук оставался по обратную сторону двери кладовой, считая свои издёвки из ряда поучительных. Но когда время подходило к утру и вскоре обещался приехать отец после ночной смены, Чонгук открывал дверь персональной тюрьмы Тэхёна и выпускал на свет дрожащего брата, с оскалом на детском личике наблюдая, как обильные дорожки слёз украшают вечно милое лицо хёна. Но этого было мало для Чонгука. Слёзы — не показатель исправности. Тэхён после подобных «наказаний» брата лишь больше уходил в себя, а после и вовсе перестал быть тем, кто дарил тепло и вечное сияние ласковой улыбки. С возрастом Чонгук осознал, что действиями из Тэхёна не выбить то разъедающее человеческий разум дерьмо. Слова заменили действия. После каждой утренней молитвы Чонгук врывался в комнату брата и сметал всё на своём пути, а как только достигал цели, брал её за грудки и, превознося над невесомостью, унижал, всякие гадости вспоминая да на чувства братские давя своими токсичными мыслями. Тэхён привык к вечным унижениям, привык слышать из уст младшего брата «дерьмо», «ничтожество» и «ненавижу тебя». Больнее же всего было перенести «лучше бы ты сдох вместе с ней». Чонгук не ведал, что творится внутри Тэхёна при подобных действиях с его стороны, считал, что оказывает слишком малое влияние, когда на деле — сделаного во вред было излишне. Понять, что зашёл слишком далеко, помогла алая кровь, застилающая глаза и мерно растекающаяся по телу Тэхёна. Когда Джихён в бреду изувечила тело сына молитвой и крестом, Чонгука накрыло волной безумия. Он действовал на автопилоте, соревнуясь с самим Богом за титул «Король боли». На незаживших ожогах Чонгук лезвием тупого ножа выводил хаотичные узоры, упиваясь при этом ломаным криком Тэхёна, его просьбой не делать так больно. Чонгук не понимал, зачем терзает тело брата, какую при этом цель преследует и что путного выйдет от собственного эгоистичного садизма. Отбросив нож в угол затемнённой шторами комнаты, Чонгук на дрожащих руках понёс Тэхёна в ванную, где как следует промыл раны собственного производства и обработал их медикаментами. В тот вечер Тэхён впервые из уст младшего брата услышал такое живое «прости». Оно растеклось по его венам действующим обезболивающим и навсегда осталось теплится в сердце, как напоминание человечности, живущей в теле брата. Крепко обняв Тэхёна, Чонгук впитал в себя половину того негодования и непонимания, что пожирали самое светлое и живое внутри Тэхёна. Чонгук со словами «я боюсь за тебя» показал своему брату, как сильно любит. Побочные эффекты же остались позади, они больше не причиняли ни моральной, ни физической боли. С «поверь уже наконец в меня» Тэхён убедился, что всей своей душой и телом обязан защитить его от участи, на которую сам же себя и обрёк Чонгук. Не успел. Не смог. Не получилось. Как много «не» в этой жизни допустил Тэхён… /end flashback/ Каждое утро Чонгука начиналось с белой пелены перед глазами. Опухоль, что стремительно быстро развивалась и выедала из человека всю его жизнь, приковала Чона к постели и вот уже добрые три дня не даёт почувствовать хоть толику прежней жизни. Всего три месяца прошло с момента поступления в больницу, прошло всего три месяца с озвученных слов доктора «сколько Бог даст» в контексте про время. Чонгук чувствует странное расслабление по всему телу, будто нет в нём остатка той изувеченной души, нет тех причин, по которым он не может встать и пройтись хотя бы пять метров лично. Всё, что осталось, — разглядывать потолок в надежде однажды увидеть нечто сияющее и такое родное. Хосоку велено было найти пропавшую душу брата и доложить о её настоящем месте препровождения. Чонгук почему-то был уверен, что успеет лично попрощаться, но перед этим сказать главное — «прости» и впервые признаться в любви. В крепкой. В братской. — Нашёл, — ближе к вечеру в палату вошёл радостный Хосок, в руках держа один единственный апельсин. — Я Тэхёна нашёл. Радость, выступившая на лице Чонгука застывшей улыбкой, так и осталась доживать остаток времени, чья секундная стрелка близилась к своему завершению. Хосок говорил о нынешней жизни Тэхёна, предполагая, что у него всё хорошо, судя по запечатлённой улыбке, часто выступавшей на его лице, в компании неизвестного ухажёра. А Чонгук, упиваясь рассказом о новой жизни своего брата, уснул. Он слишком долго ждал новостей о нём и изрядно вымотался. Утро встретило Чонгука не только беспощадными лучами солнца, что сквозь окно, пробиваясь в комнату, пробуждали своей ослепительной яркостью, такой не свойственной для зимнего сияния, а также знакомыми нотками дикой розы, витающими в воздухе, проникая с каждым новым глотком кислорода в лёгкие, застывали там намертво, до тошноты въедаясь в стенки организма. Никто в семье не любил запах роз так, как Джихён, никто не выливал на себя, грубо говоря, пол флакончика восточных духов на себя. Её старые привычки, которые Чонгук помнил с раннего детства, утратили свою былую значимость, когда праведная жизнь так и отняла всё разумное в ней. С появлением Бога в её жизни от диких роз остались лишь опустошённые флакончики, которые Чон в отчаянии собирал и нюхал, когда тоска по матери била в самое сердце. Открывая глаза и взглядом оценивая обстановку, Чонгук не сразу замечает факт своей подвижности. Встаёт и по инерции спускается вниз, на кухню, откуда и исходит аромат старых духов вперемешку с запахом свежих блинчиков. На кухне стоит Джихён, пытаясь как можно тише печь блины и напевать неизвестную мелодию, знакомую только ей. Женщина судя по заспанному виду, только-только встала сама и сразу же приступила к завтраку, засервировав перед этим стол на троих. Чонгук с непониманием оценил обстановку. Живая Джихён, дом и здоровая голова. Три вещи, которые раз и навсегда покинули Чонгука уже давно, бесповоротно. Пока Джихён не заметила присутствие сына на кухне, Чонгук решил бесшумно отправиться вновь в комнату и уснуть, потому что сон слишком правдоподобный и страшный, он ни минуты в нём более находиться не собирается. Но, достигнув своей комнаты и закрыв её на щеколду, Чонгук только, оглядевшись, заметил отсутствие вещей Тэхёна, его кровати и тот запах, что несмываемым клеймом остался у Чонгука в глубине души. Он даже во сне может представить то, как пах его брат, но здесь, в этой комнате, — полное отсутствие родного запаха. Схватившись за голову, Чонгук стал в панике драть на себе волосы, бить по вискам и кричать, что ничего не понимает и наконец-то хочет проснуться. Происходящее наяву казалось злой шуткой его воображения, избавиться от которой можно лишь проснувшись. Закрыв глаза, пытается избавить себя от участи, уготованной не то судьбой, не то самим Богом. Пока Чонгук пытался унестись в мир, из которого он прибыл, на крики собственного сына сбежались родители, стучали в дверь и с волнением в голосе просили Чонгука открыть им, чтобы те в свою очередь смогли помочь. Но сколько бы не старался Чонгук разбудить собственную душу, избавиться от запаха диких роз так и не вышло. Чоноп выломал дверь, приложив к этому немало усилий, а Джихён, увидев поникшего сына, чьё лицо было красным от слёз и хаотичных ударов, с истерикой подлетела к нему и со страхом в глазах стала обнимать, спрашивать, что случилось. Её руки для Чонгука казались слишком нежными и ласковыми. Возможно, припомнить моменты, где Джихён выказывала свою материнскую любовь тактильно, было слишком сложно для Чона. Но, получая должную заботу сейчас, не смог совладать с собой и принять факт живой матери, что заботится и переживает. — Гукки-и-и, — со слезами на глазах Джихён тянула свои руки к сыну, вытирая обильные дорожки слёз с его щёк и взглядом показывая свой страх. — Что? Что случилось? Почему ты плачешь? Зачем делаешь себе больно? Сынок, что произошло? А Чонгук не мог поверить происходящему. Напротив него сидит точно не тот человек, что породил его и которого недолгую свою жизнь приходилось называть мамой. Та Джихён никогда бы и слезинки не обронила из-за своих сыновей, голос бы её не дрогнул, случись бы что с ними. А здесь и сейчас иллюзия, плод больного детского воображения. Чонгук в детстве всегда мечтал о той любящей матери, которой был лишён, всегда представлял, как они все вместе будут завтракать, развлекаться и любить, как мама будет интересоваться его учебой и за хорошую успеваемость будет одаривать его тёплым поцелуем в лоб. Больное воображение детского разума. Но если всё происходящее сходит с той фантомной картинки мечты, то здесь явно не хватает не менее важной персоны — Тэхёна. — Где? — перехватив руки матери, Чонгук сквозь слёзы задал самый важный вопрос. — Где он? — Кто, сынок? — Тэхён. — Не понимаю… — Джихён ещё больше начала плакать из-за явного бреда сына, смотрела то на Чонопа, своего мужа, то на Чонгука, пытаясь найти ответы на свои неозвученные вопросы. — Кто такой Тэхён? Гукки, да что происходит? От услышанного Чонгук на мгновенье потерял сознание. Человек, перед которым Чон так провинился, оставил его совершенно одного в мире, из которого выхода нет. Чонгук засыпал и просыпался в месте, именуемом «дом», засыпал с надеждой увидеть больничные стены и парализованное тело, а просыпался здоровым и в любящей семье, засыпал с мыслью о Тэхёне и просыпался с его именем на устах. С месяцами пришлось не упоминать неизвестное ни Джихён, ни Чонопу имя когда-то родного брата, ибо подобные бредни выводили женщину на слёзы, а отец в своих самых страшных мыслях подумывал записать Чонгука к психологу. Для Джихён с Чонопом существует один единственный сын — Чонгук, а сам Чон с каждым новым днём, просыпаясь, понимает, что место, в котором он очутился, ничто иное как Ад. Тот самый, о котором пророчил в святой лавке Тэхён. Лишь для него. А у Тэхёна же в далёком будущем будет свой личный Рай. Чонгук молится по ночам, за брата, за его благополучие.