Богдан и Алёшка

Время остановилось. Ну, не то чтобы совсем замерло, а как-то замедлило свой ход. Везде? Или на территории лагеря? Непонятно. Алёна отнесла Алёшкины краски и кисточки в спальный корпус. Клим спал, набросив одеяло на голову и выставив наружу толстые розовые пятки. Как Стёпка прямо, гос-споди, они же дети совсем! Тигра читал, положив телефон на подушку. Алёшки не было, куда-то уже сбежал с утра пораньше, а ведь собирался дрыхнуть до обеда, надо же. Перебросившись с Тигрой парой слов, решила его больше не отвлекать и Клима не будить. Отправилась на крыльцо клуба-теремка, где, усевшись на ступеньки, попыталась самостоятельно справиться с ловлей вай-фая. У неё не получилось. Зато с этого места отлично вышло дозвониться сначала до мамы, а потом и до Динки. Узнала, что Стёпка спал спокойно, но проснулся рано, раскапризничался, всё «мамкал», пока дед не отвлёк его какой-то собакой на колёсах. Он и кашу ел без отрыва от этой собаки, а сейчас дедушка одевает внука на прогулку, всё хорошо, все такие молодцы, просто душа радуется. А Зомбик попытался сожрать рассаду элитной земляники, пушистая зараза, от травы, которую специально для него проращивают, нос воротит, а как что-то редкое и ценное испортить – это он пожалуйста. Пора в сад вывозить. Всех. И кота, и рассаду. А рук не хватает. Так что её, Алёну, ждут с нетерпением. Объяснила маме, что подождать ещё придётся: хоть с нетерпением, хоть без него. Сегодня насыщенный день, а завтра с утра экскурсия в деревенский музей, и только после неё всех распустят по домам. О том, что ночью чуть не сорвалась с места, готова была вернуться раньше времени, промолчала. Да и почти забыла уже об этом. Динке восторженно пела про пленэр, в двух словах обрисовала вчерашнее обсуждение, заметив, что Пал-Иосич совсем седой, но бодро держится, а директриса художки из Славска – мудрая и интересная тётка. И всё, больше ни о чём. Остальное – по приезду. Что ты, родная, никаких секретов. Просто нет сил сейчас облекать всё это в слова и предложения. Всё, что случилось, всё, что почувствовалось и передумалось за вчерашний день, за бессонную ночь и за бесконечно долгое утро. Третий звонок был неудачным. До боли знакомое: «Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети…». Алёшка! Где ты, а? Конечно, бродит по территории лагеря, здесь же нигде нет связи. Возможно, даже вышел за ворота, повернул к дороге или снова отправился в лес, к роднику. Мало ли… Но Алёна почему-то встревожилась. До ворот дошла быстро. Одного взгляда на автостоянку хватило, чтобы понять, какой машины не хватает, чьей. Это Алёшка тогда в темноте и спьяну в чужих автомобилях не разобрался, Алёна же не стала ему объяснять ничего, пусть пребывает в неведении, а то ещё и впрямь какую-нибудь диверсию устроит. На самом деле тут всё сразу было ясно, не перепутаешь. Отечественные развалюшки явно принадлежали сотрудникам лагеря, на таких по просёлочным дорогам только и ездить, не жалко. Бежевый «мерседес» с небольшой, но заметной из-за неаккуратного ремонта вмятиной на правом крыле, похоже, помнил если не монголо-татарское иго, то полёт Гагарина в космос – это уж непременно. Рабочая лошадка Посередова, кто бы сомневался. Зильберштерн и во времена Алёниной учёбы не садился за руль. Из-за плохого зрения, что ли, или просто не хотел. Его возил обычно зять. Так и сейчас – доставил и уехал, когда нужно будет, заберёт обратно. А Юлия Юрьевна приехала вместе с молодёжью в автобусе. Поэтому про «гелендваген» цвета «мокрый асфальт» даже можно не спрашивать, кто на нём прибыл, кому он принадлежит. Всё понятно без лишних комментариев. И вот теперь «гелендвагена» на месте не было. Это означало, что Дарницкий покинул территорию лагеря. А вот один или в компании студента Кострова, это предстояло выяснить. Алёшка в шутку назвал Алёну Холмсом и практически угадал: был у неё такой дар – обращать внимание на всякие мелочи и складывать из них для себя понятную картинку. Картину. Мира. И бытия. Которое определяет сознание. Или наоборот? Как-то так, в общем. Следы остались на влажной глинистой почве. Кеды. Алёшкины, конечно. И вторые – глубокие отпечатки тяжёлых ботинок. И рисунок колёс автомобиля: по нему можно было бы понять, в какую сторону он повернул. Но зачем? Тут всё равно без вариантов: машина выехала на дорогу. А вот дальше – поди догадайся. Направо или налево. Отправились в Славск или свернули в лес. Это вот непонятно. Оставалось лишь полагаться на интуицию, которая гнала Алёну на вчерашний маршрут, к роднику. Не ошиблась. Алёшка сидел на корточках у воды. Его белая футболка вся была в зелёных и рыжих пятнах от травы и глины. – Посмотри на меня, – строго сказала она. Парень обернулся. Гос-споди. Нос распух, левый глаз превратился в щёлку, на подбородке свежая царапина. В волосах комья грязи, прошлогодние листья и, кажется, раздавленная улитка. – Кто тебя так? Горюшко ты моё… Паша? – Не. То есть сначала он, а потом… ещё добавили. Паша из машины меня выкинул и уехал в Славск. Я пошёл в лагерь потихоньку. По пути привязались какие-то. Деревенские, что ли. Четверо. Ни драться, ни бежать не мог, я же вообще полудохлый был после всего. Ну, они отпинали, карманы вывернули и ушли. Не очень сильно зверствовали. – Ничего себе – не очень! – Алёна критически осмотрела его, сев рядом на землю, и принялась раздирать спутанные волосы предусмотрительно захваченной расчёской. – Телефон отобрали? – Нет, я его оставил заряжаться. Деньги выгребли, суки. – Какие? У тебя же не было. – Не было. Потом стали. Теперь опять их нет. Паша оплатил интим-услуги. Но я не ради денег с ним пошёл, ты не думай. – А ради чего? Мало тебе приключений на твою многострадальную задницу? – Алён, ты иногда умная, а иногда вот совсем дура, – печально вздохнул Алёшка. – Из-за Сенечки же. Иначе этот гад снова бы к нему полез. – Угу, волки и овцы, глава вторая. Такой вот прямо порыв благородства… – Зря смеёшься. Если с Сенечкой что-то случится, я тогда жить не смогу. Потому что… получится тогда, что я виноват. – Перестань, – поморщилась Алёна. – Ты, наоборот, молодец, что привёл этого типа в компанию. Сообща мы его и вычислили. А представь, что было бы, если бы он Сенечку одного к себе в комнату затащил… – Ага, и сразу: хоп – наручники, – проговорил Алёшка, кривя губы и потирая запястья. – Алён, а вот ты бы на моём месте – как? Ну, если бы вместо Сенечки девчонка была, и от тебя зависело, её трахнут или тебя. Легла бы под него? Алёна задумалась. Представила на месте несчастного Сенечки Динку сначала. Потом анимешницу Иринку. («А я попрощаться зашла…»). Быстро кивнула. – Да. Если нет другого выхода, то – да. Алёшка, пойдём уже. Обед скоро, а потом обсуждение. Алёшка удивлённо посмотрел на неё. – А… сколько времени? Алёна глянула на экран телефона. – Без пяти два. – Блин! Я думал, почти вечер уже. – Здесь тень от деревьев, потому так и кажется. – Нет, не то, – Алёшка помотал головой, и его волосы снова растрепались. – Когда я после драки в себя приходил… – Драка называется – четверо на одного! – возмутилась Алёна. – Неважно. Не сбивай меня. Мне казалось, что время идёт: полчаса, час… потом ещё час. И ещё. Ощущение, что один и тот же час прокрутился несколько раз. У тебя такого не было? – Сегодня? или вообще? – Сегодня. – Алёшка, а ведь было! После пленэра, когда пошла тебя искать. Я не особо обратила внимание, подумала: не выспалась, вот и мерещится. Но двоим сразу мерещиться не может. – Это темпоральная петля. – Какая-какая? – Петля времени. Слышала про такое? – Читала. Фантастику всякую. У того же Крапивина было, где про поезд. – Ага. И ещё у него был рассказ, где пацан песочные часы перевернул. Вот я думаю, здесь такая же штука. – Часы? песочные? – Не обязательно. Но если поблизости есть сильный экстрасенс, он мог это сделать. А он есть, я знаю! – Откуда знаешь? – Так. Агентура донесла. Слушай, не говори никому, а то нас за сумасшедших сочтут. Возможно, никто, кроме тебя и меня, этого и не заметил. – Да? А почему тогда – мы? Избранные, что ли? – Вроде того. Есть у меня одна идейка. Но… надо проверять. Потом расскажу. Ох, помоги, пожалуйста. Алёна встала, проотянула Алёшке руку, он медленно поднялся, опираясь на неё. – Идти можешь? – С трудом. Но я постараюсь. Жрать охота, знаешь ли… Что мы им скажем? – Про темпоральную? Решили ведь, что не будем. – Нет, про всё остальное. Упал, очнулся, гипс? – Лучше правду. – За правду меня Тигра убьёт. – Тогда скажем половину правды, про хулиганов, а про Пашу не будем. – Давай так. Только, кажется мне, Тигра всё равно догадается… Надо же, не так и больно. Правильно, типа весь день отлёживался, а не час. Удачно как время замкнули, будто спецом для меня. Хотя на самом деле – нет. Историю с петлёй времени Алёна восприняла как забавную выдумку мальчишки, начитавшегося фантастики. Ну, или правдивый рассказ о галлюцинации. Да, и ей что-то подобное показалось, но виной тому бессонная ночь, стресс, переутомление. У него – тем более. Может быть, сотрясение мозга до кучи, вот и поплыло сознание. Но хорошо, что отвлёкся от своих бед и ужасов, начал фантазировать. Экстрасенса какого-то присочинил, сказочник лохматый. Подыграла ему немного, пообещала никому не рассказывать. Не расскажет, пусть не сомневается. Про мистику эту, фантастику – никому. А вот о том, что сотворил с бедным ребёнком депутат Паша Дарницкий, непременно доложит Юлии Юрьевне. Нет, замечательная мудрая женщина, в одном вы неправы – никакой у него не стокгольмский синдром. Если и тянется Алёшка за своим мучителем, как пёс на верёвочке, то верёвочка эта – не слепое обожание и не страх. То есть, страх, конечно, есть, не без него, но не за себя Алёшка боится. Не за себя. К обеду опоздали – видимо, кончилось действие темпоральной петли, и время покатилось, возможно, даже быстрее, чем прежде. Вероятно, успели бы, если бы сразу пошли суп хлебать, но Алёшке нужно было сходить в душ, смазать ссадины каким-то чудодейственным средством из тюбика, нашедшегося на дне их с Тигрой рюкзака, и переодеться. Грязные синие джинсы он сменил на чёрные и, несмотря на пригревавшее почти по-летнему солнце, натянул на себя подаренный Алёной полосатый свитер, он прекрасно закрывал и багровые засосы на шее, и отчётливо проступившие синяки на запястьях. В столовой никого не было, только маленькая сутулая женщина в синем халате и цветастой косынке шуровала мокрой шваброй по полу. Алёшка пошептался с ней, и она, пристроив швабру к стене, ушла куда-то и через несколько минут вынесла им две тарелки рассольника и горку нарезанного хлеба. Алёна села за стол. Алёшка ел стоя, прислонившись плечом к кафельной стене и держа тарелку на весу. – Алёшка, открой страшную тайну, – прошептала Алёна. – Почему у тебя блат в столовой? – Ты прямо как моя бабушка говоришь – блат! – фыркнул он. – Просто помнят, я сюда приезжал, когда ещё в детдоме был. Жалели, подкармливали, потому что я был самый тощий. – Ты и сейчас скелетина, – сказала Алёна. – В свитере ещё на человека похож, а когда переодевался… гос-споди… рёбра пересчитать можно, ключицы торчат. Смотреть и плакать. И не сказала бы, что аппетит у тебя плохой, жрёшь, как не в себя. – Точно, – с набитым ртом проговорил Алёшка. – Жру много. В ресторан меня водить невыгодно. – А что, часто приходится… в ресторанах бывать? – осторожно поинтересовалась Алёна. – Редко. У нас тут не Европа. Чаще так трахают, без всякой романтики. Он так спокойно об этом говорил, так буднично, что Алёне делалось не по себе. Его отношения с Тигрой воспринимались ею как что-то милое и трогательное. Неразделённое чувство Алёшки к человеку, имени которого он не хотел произносить вслух, вызывало сочувствие и понимание. А вот то, что он называл «работой», казалось ей мерзким, грязным, ужасным. Так не должно быть. Так не должно быть с ним – светлым мальчиком, хулиганистым и насмешливым и в то же время открытым, чувствительным и ранимым. Был бы неискренним, циничным, алчным – так и чёрт бы с ним, не жалко. Но с таким Алёна и не подружилась бы. Не позволила бы глотать своё молоко, набиваясь в приёмные дети. Не потащилась бы ночью с ним на родник, не пошла бы и днём туда же – разыскивать его, изнасилованного и выброшенного из машины садистом Пашей и избитого после того деревенскими… Гомофобами? Да они, может, и слова-то такого не знают. Злобными придурками. Не должно. Быть. Никогда. Но было, никуда не денешься. Происходило с ним. Было его нестерпимо, до боли в сердце, жаль. И нельзя было показывать эту жалость, обидится ведь. Сочувствие, материнская ласка и забота (в малых дозах) – всё это принималось им. Немного недовольного брюзжания, разбавленного иронией, – в самый раз. Но не жалость. И не удушливая опека. Уверенный в себе и гордый Алёшка самостоятельно решает проблемы. Свои и чужие. Чужие – особенно. Содержит Тагира, спасает Сенечку, не задумываясь даже, что сам глубже и глубже погружается в эту трясину. Но при этом умудряется оставаться ребёнком, доверчивым и жизнерадостным, словно никакая грязь к нему не пристаёт. Сонечка Мармеладова, блин. Только без христианских заморочек, к религии он, похоже, индифферентен. Верит зато во всякую мистическую чушь. Да ладно, что скрывать, Алёна и сама в это всё верила. Иногда. Само собой, Алёна с Алёшкой опоздали и на разбор. Проходил он в том же зале, расположение мэтров и молодёжи было прежним, на месте «подсудимого» стояла высокая девица по фамилии не то Удалова, не то Удальцова. «Знаменитая банда» сидела на матах, как и вчера. Тигра – с краю. Алёна пристроилась рядом с ним. Алёшка остановился в дверях, прислонившись боком к косяку. – Костров, двигай сюда! – позвал Клим. – Спасибо, я постою, – сквозь зубы процедил Алёшка. Колька тихо заржал. Клим дотянулся и смазал его по затылку. Тигра порывался вскочить с насиженного места, но Алёна удержала его. Все вопросы – потом. Сейчас – разбор творчества Удальцовой (или Удаловой?), и ни к чему переключать общее внимание на себя. Южаков посмотрел на Алёшку с сочувствием. Сенечка – с сочувствием и испугом. Он неловко заёрзал, то ли пытаясь встать и выйти, то ли, наоборот, устраиваясь поудобнее. Колька обхватил его за талию, притянул к себе. Сенечка положил голову ему на плечо и замер, улыбаясь. И у Кольки глаза потеплели. Таким картинным злодеем, каким Алёне он ещё в Славске на первый взгляд показался, парень уже не выглядел. Надо же! Дошла очередь до Южакова. Алёна, как и обещала, высказалась насчёт его абстрактушек. Отметила кой-какие недочёты, но не скрыла, что в целом понравилось, хотя стиль автора ей и не близок. Автор слушал и краснел от смущения, не до такой степени, как давеча при посадке на шкаф, но всё же. Суровая Маня тоже высказала Шурику свой скупой комплимент, приправив его критикой. А Никита решил отмолчаться. И Алёшка был на этот раз негромок и немногословен. Поднял руку, Юлия Юрьевна кивнула ему: говори, мол. Он произнёс пару общих фраз, тяжело задышал. На его щеках проступили алые пятна, как у Южакова. Но он не волновался, тут явно другое. – Алёшка, у тебя температура, – обернувшись к нему, зашептала Алёна. – Шёл бы ты в комнату. – Дождусь, когда Колюню откритикуют, тогда уж, – тихо отозвался он. Ястреба обсуждали последним, перед ним шли брат и сестра Юрченко, на работы которых Алёна даже не смотрела, поминутно с тревогой оглядываясь на Алёшку. Как он? Ничего – стоял, ждал. Он терпеливый. На Колькины работы (как и на Алёшкины вчера) накинулись адепты воинствующего православия. Без Смирновой и Ольховской не обошлось. Ох, как не хотелось Алёне с ними спорить! И вообще хоть как-то контактировать. Однако пришлось поделиться мнением, тем более что Тигра настойчиво толкал её в бок. Встала, сказала защитную речь. Хотя от Колькиных рисунков была не в восторге. Слишком много, на её взгляд, громоздилось на них уродливой обнажённости. Об этом тоже упомянула. Ну, вот такой у человека взгляд на мир. И мир неидеален. Надо ведь об этом говорить вслух? Идти к доброму и светлому через мрак и омерзение, выставляя их напоказ и тем самым отвергая их. «Он проповедует любовь враждебным словом отрицанья». Некрасов, кажется? С классиком же спорить не будете? Или как? Села, выдохнула. Колька от таких слов смутился, пожалуй, не меньше Шурика. Стоял у своей мини-выставки, теребил подол чёрной футболки и не решался что-либо ответить. В точку, значит? Клим с довольным лицом по-братски похлопал её по плечу и поднял вверх большой палец. Сенечка, дожидаясь, пока Ястреб, огибая стулья и перешагивая через ноги сидящих, проберётся на своё место рядом с ним, уткнулся лбом в коленки, и поди пойми, какие там эмоции отображались на его милой мордашке. Юлия Юрьевна поднялась с кресла, внимательно оглядела слегка поредевшие ряды молодых художников и сообщила, что об итогах форума будет объявлено за ужином. В столовой всех ждут через час, и пусть только попробует кто-либо опоздать или вообще не прийти.