Богдан и Алёшка

Ни отменить, ни исправить. Ни пролистать назад страницы недавнего прошлого, чтобы как следует поработать ластиком. А было бы неплохо стереть лишнее, нелепое, дурное. Сделать так, чтобы не было, не было, не было ничего. Глупо. Стыдно. Досадно. Очень неловко. Столько времени прошло, не дни – недели, а Алёна всё жалела о своей торопливости. Нельзя так было. Нельзя… – Дурища ты, Алёнища! – добавила Динка своё полешко в разгоревшийся костёр её стыда. – Девушка же должна быть скромной. – Это стереотип, – отмахнулась он неё Алёна, отбирая у Стёпки круглый камень, который тот норовил засунуть в рот, и усаживая сына рядом с собой на качели. – Никто никому ничего не должен. – Ага, ты это на своих онлайн-курсах по современной психологии расскажи, – хихикнула Динка. – Тебе за это лайк поставят. В реальной жизни всё равно стереотипы властвуют, никуда не денешься. Тем более, Богдан твой – взрослый человек, его жизненные принципы ого когда сформировались, при Советском Союзе ещё. Тогда секса не было. – Конечно! – засмеялась Алёна. – А детей в капусте находили, на колхозных полях. Младенцы с розовыми пятками лежали меж кочанов стройными рядами и вместо «агу-агу» кричали: «Слава Ильичу!» – Ты скажешь! – фыркнула подруга. Даже на пару минут прекратила толкать качели, так её эта информация впечатлила. – Картину такую нарисуй. Будет мило. Сейчас как раз в моде советская ностальгия. – Это не ко мне. Климкина тема. – Ну, предложи ему тогда. Между прочим, – заметила Динка, – я до десяти лет верила в эту капусту. У нас же фотография есть, где я лежу на весах с во-от таким кочаном. На самом деле это снимали, когда маму из её института посылали работать на овощную базу. Называлось – шефская помощь. – Весело наши родители жили, – позавидовала Алёна. – Шиза полная. – Сейчас ещё шизее, – вздохнула Динка. – Нормальной работы нет, делаешь какую-то дебильную фигню, и тебе за неё платят деньги. Люди дураки или как? – Это ты про свою свадебно-кремовую жуть? – И про твои наскальные росписи. Наскальные! Алёна расхохоталась так, что чуть не уронила Стёпку с качелей. Он, странный ребёнок, не заплакал, а тоже начал громко смеяться, демонстрируя рядок новеньких белых зубов. Видимо, решил, что так и надо: падать – это весело. А дело было в том, что хозяйка салона, где Алёна делала татуировку, заказала ей рекламные картинки в первобытно-пещерном стиле. Брутальные мужики с каменными топорами в мускулистых лапищах, длинноногие девицы с волосами до колен в лифчиках из шкуры свежеубитого леопарда, все дела. В общем, забавные и более-менее прилично оплачиваемые шабашки откуда-то брались, грех жаловаться. – Алён, ты нить разговора не теряй, – Динка взялась за цепи, на которых держалась люлька качелей, и нависла над Алёной, как неотвратимая угроза. – Решай, что делать будем. – Ничего, Дин, не надо. Оставь меня в покое, пожалуйста, – умоляюще пролепетала Алёна. – В покое, надо же, – хмыкнула Динка. – Можно подумать, ты его сразу разлюбила, когда он тебя послал. – Нет, и он меня не посылал. Предложил остаться друзьями. – Пошла нафиг во френдзону, да? И что – тебя это устраивает? Или всё же будешь его добиваться? – Добиваться – звучит-то как… Не хочу я. Лень. Сама говорила – быть скромной. Вот и буду. – Ты, Алёна-краса, прямо из крайности в крайность. То виснешь на нём, то вообще никак. – Почему никак? – удивилась Алёна. – Мы общаемся. – Вы по работе общаетесь, каталог свой обсуждаете, знаю я. – Буклет. – Да, его. Ты даже, – Динка сделала «страшные глаза», отчего Стёпка снова засмеялся, – в походе этом вашем с ним не разговаривала. – В походе, к твоему сведению, я ему серенады пела, – состроила мрачную рожицу Алёна. – Да? Если даже это его не проняло, грош ему цена, твоему Репину. – Дин, в том-то и дело, что проняло. Но он как-то сразу сбежал в палатку. – Надо было тебе за ним двинуть. – И где тут скромность? – Сама же рассказывала, что ливень был, ветер, гроза, – припомнила Динка. – Сказала бы ему, что боишься. Мужчинам это нравится. – Хм, когда пищат и ноют? – Когда к ним за помощью приходит слабое существо. Алёна соскочила с качелей, подхватив на руки Стёпку, покрутилась перед Динкой: – Ну, и что? И где? С какой стороны я, по-твоему, похожа на слабое существо? – Ни с какой. Коня, блин, на скаку и в горящую избу без скафандра. Но… это видимость. Я же тебя с детства знаю, Алёнишна! Ты не хочешь, ты не можешь доминировать. И на равных – это не твоё. Ты очень легко ведёшься на принуждение. Правда-правда. Ты ведь этого от него ждала? – Да, Динуля, психолог у нас – это ты, – вздохнула Алёна. – Видишь ли, когда я на него напрыгнула… это не так уж и спонтанно было. Прокручивала в голове два варианта развития событий: либо он перехватит инициативу, либо разозлится и выгонит на хрен. Может, ударит даже. И того, и другого хотелось в равной мере. А он, блин, – «давай дружить», как в детском садике. Обидно. – Алён, а когда ты сама – помнишь? – Клима во френдзону отправила… думаешь, ему не обидно было? – Нет. Там – спьяну, под влиянием момента. Никакой любви или влюблённости, боже упаси. Вообще, – улыбнулась Алёна, – я думала, ты про другое скажешь. Про нас с тобой в наши школьные годы чудесные. – А, ты вот о чём. Знаешь, когда ты отказалась тогда со мной встречаться, я на тебя до-олго дулась, как мышь на крупу. Минут сорок. Я тогда влюблялась со скоростью света во всех подряд: и в мальчиков, и в девочек, и в учителей. Но дружба… Понимаешь, это намного круче. Не приятельство какое-нибудь, не хиханьки, а по-настоящему, как в старых кино и книжках. – Или как в песне, да? «Хлеба горбушку – и ту пополам». Но, Динка! Такая дружба – и есть любовь. Разве нет? Без секса только. Или с ним, если очень надо, – какая разница. – Ты, Алёна, мне сейчас рассказываешь мою же теорию про три кита, – покачала головой Динка. – А ведь точно, её. Гос-споди! Хорошая теория, складная такая. А всё же чего-то в ней не хватает, разваливается она. – Практики не хватает! – уверенно сказала Динка. – Практика – это такая полезная вещь, которая всё цементирует. Так, вот что! Дай-ка мне свой телефон. – Зачем? – не поняла Алёна. – Для практики. Нет, серьёзно! – взвилась Динка. – Ты же будешь незнамо сколько тянуть время и тихо страдать. А я сейчас тебе наберу его номер, и никуда ты не денешься, скажешь ещё раз, что его любишь, и на своё тридцатиоднолетие пригласишь. А что такого? Пусть с родителями твоими знакомится и со Стёпкой. Так, Степашка, бери ведро и лопатку, пойдём делать большой именинный кулич, а у твоей мамы сейчас будет очень важный разговор. И пусть только посмеет увильнуть! Мы ей тогда устроим. Да, Стёп? Гудки. Гудки. Гудки. Он не берёт трубку. Может быть, и не возьмёт. Пусть. Хорошо, если так. Выдумывает Динка-чудинка разговоры какие-то. Ни к чему это. Всё уже сказано. Что можно придумать? Что нового услышать в ответ? Ничего. Ничего. Ничего. Гудки. Гудки… Ой! – Слушаю, – голос, от звучания которого хочется немедленно упасть в обморок. – Богдан, привет! – заторопилась она. – Это Алёна Задорожных. У меня день рождения через неделю, хотела тебя пригласить… Да, в Лучню. Что? А, понятно. Жаль. Нет-нет, не всё! Я уже говорила – может быть, ты не понял… но это серьёзно. Я люблю тебя. Очень. И делай с этой информацией, что хочешь. Тебе решать. Да. Поняла. Хорошо. Хорошо. Пока. Буду ждать. Динка, оставив Стёпку в песочнице, подскочила к ней. Любопытство подругу переполняло: казалось, оно сейчас брызнет фонтаном из её ушей. – Ну, как? – Ты же слышала. – Ничего я не слышала. Что такое «буду ждать» – он приедет? – Нет. Он пришлёт мне письмо. То есть сообщение вконтакте, в личку. В нём подробно всё объяснит. Что, почему и как. – Ух ты, здорово! Расскажешь потом? – Расскажу, если не тайна. Тут, видимо, что-то такое… Он здорово растерялся. – Может, твой Репин – американский шпион, – предположила Динка. – Скорее, германский тогда, – уточнила Алёна. – С его знанием немецкого – в самый раз. А, неважно! Дождусь и узнаю. Пойдём домой, поздно… Ох, Стёпка-Стёпка! Это кто же тебя научил песок в панаму накладывать? Шли дни, сообщения от Богдана не было. И от студенческой компании – почти никаких новостей. Общение в чате сделалось не таким бурным, как в мае-июне, изредка кто-либо из ребят кидал на просмотр остальным смешные картинки или видео. Каникулы у них, других дел полно – может быть, поэтому. Шурик и Ксюша Южаковы съездили с родителями в Крым на неделю и выложили сотню пляжных снимков. Клим сфотографировался на садовом участке с голым торсом, с похожим на питона шлангом на плечах. Алёна ездила с родителями поливать грядки и с Динкой на городской пляж, фотографировалась в соломенной шляпе, чёрных очках от солнца и белом бикини, но закинуть такие откровенные кадры на свою страничку постеснялась. Выложила только фото, где она в той же шляпе, джинсах с дырками на коленках и майке со Спанч-Бобом. И ещё одно – в пёстром сарафане со Стёпкой на руках. Порадовалась лайкам, на комментарии типа: «Вах, красотка!» поотвечала скромно: «Спасибо за комплимент». Не забывала и о работе. Буклет музея в Фёдоровском довела до блеска (как ей самой казалось), исправила орфографические ошибки, замеченные внимательной Верой Тропининой. Пещерные картинки начала переносить карандашом на большие листы картона, которые потом вставят в рамы и развесят на стенах тату-салона. По заданию редактора газеты написала заметку о ремонте дорог и очерк про деда-пчеловода из деревни Нарываевки и его городскую внучку. Письма не было. Алёна по нескольку раз в день пролистывала предыдущие сообщения от Богдана: замечания по буклету; информацию, полученную перед походом, – что с собой брать и какую сумму на карту Ольге Георгиевне К. переводить. И самое первое, в котором он сообщал свой домашний адрес, завершающееся загадочной фразой: «Домофона нет, звонить с вокзала». Вот уж действительно – шпионские хитрости! Оказалось, что всё проще некуда: дверь подъезда запиралась по-старинке на ключ, и гости должны были предупреждать хозяина о своём визите заранее, чтобы спустился и отпер. Ну, и заодно был морально готов к появлению чужих. Не любил Богдан неожиданностей, поэтому и звонить требовал именно с вокзала, то есть за десять минут до появления под его окнами. Алёна послушно проделывала это каждый раз, хотя и считала странностью. Ладно, довольно милой странностью, пусть. Не было, не было, не было письма. Прошли долгие, наполненные работой, разговорами, рассматриванием чужих и своих фотографий, зарисовками в блокноте и много чем ещё, но всё равно нескончаемо долгие воскресенье, понедельник, вторник, среда… четверг, пятница… половина субботы… В субботу с раннего утра Алёна кидалась на писк телефона, её трясло от каждой цифры, оповещающей о количестве новых сообщений в ВК. От каждой грёбаной единички, мать её бесконечность! Просто поздравления. От всех. От кого угодно. Открытки, смайлики, стикеры. Не от него. Не от Богдана Репина. Снова – нет. Отвечала: «Спасибо», «Большое спасибо», «Очень рада». Рассылала чмокающие смайлики. Неправда. Всё неправда. Никакой радости. Механическая вежливость, не более. «Спасибо», «Благодарю», «Очень признательна». «Спасибо, солнышко!» – это Алёшке, за открытку с парусником и смешным зайцем в матроске. «Поздравляю!» – «Спасибо»; «С ДР!» – «Спасибо»; «С днём варенья, Алёнка!» – «Спасибо, спасибо, спасибо». Сообщение от Богдана пришло поздно вечером. Никаких картинок. Строгий текст. «Алёна, прошу извинить, мне ни до чего сейчас. У меня умерла мама».