Богдан и Алёшка

Ждёт… Всегда он чего-то ждёт. От жизни и вообще… Как так можно в солидные сорок шесть? Сверстники давно взвалили себе на согбенные спины и волокут через годы тяжкий груз: постылую, но для чего-то им необходимую семью; неинтересную, но денежную работу. Ничего не ждут, ни на что не надеются, ни о каком чуде не мечтают – всё сами, сами. Карабкаются по карьерным ступенькам. Словно фишки в игре, меняют метки своего благополучия – квартиры, машины, ноутбуки и сотовые телефоны. Удивляются, когда Богдан говорит им, что у него нет телевизора, что он не собирается покупать автомобиль, дачу. Недоумевают, когда вместо ответа на их: «Почему?» произносит своё: «А зачем?» Впрочем, если бы мама попросила садовый участок – приобрёл бы, не раздумывая. Но она не стремилась копаться в земле; даже фиалки в горшке, подаренные кем-то из знакомых, подчас забывала поливать. Ждёт он, ждёт – сам не знает, каких подарков от жизни. На работе – каверзных ребячьих вопросов, на которые интересно было бы ответить. После каждой публикации – откликов, пусть негативных – жаркие споры в сети приятно щекочут нервы. В поездках – новых встреч, необычных впечатлений. Всегда получает, что хочет. Всегда этого мало. Всегда сразу же начинает желать большего. Надеяться, мечтать. Ничего такого особого для этого не делать. Не суетиться. Ждать. Само придёт. Обычно приходит, куда деваться. Уходит так же легко, выскальзывает из рук, не пытающихся удержать. Деньги тратятся на какую-то ерунду, награды и почётные звания достаются другим, люди… с людьми то же самое, черт побери! Не в творческой работе тут дело. И не в сексуальной ориентации – уж точно не в ней. От похода Богдан ждал – сам не знал, чего. Привычное, казалось бы, дело: составить списки, заказать транспорт, договориться с руководством стадиона о прокате палаток-спальников-пенок, сходить с компанией незамужних преподавательниц училища и художественной школы в «Ашан» за тушёнками-сгущёнками… Каждый год этим занимался, кроме него – некому: у всех семьи-дети, тёщи-огороды. Каждый год… А вот на этот раз как-то по-иному всё воспринималось: и сгущёнка, и прокат, и автобус. Очень нервным казалось ожидание. Было тревожно и сладко. Отчего? Сам не знал. Знал. Старался не думать. Тщательно скрываемое выплывало из подсознания безумными снами – влажными и горячечными. Алёшка ещё в начале июня подошёл к нему за подписью в зачётке, уронил ручку, нагнулся за ней. Рубашка поползла вверх, джинсы – вниз, открылась широкая полоса белой кожи пониже спины и та самая татуировка – маленький ящер, или дракон, или дух огня – саламандра, не поймёшь. Пока преподаватель тихо сходил с ума, студент деловито подал ручку и спросил: – Богдан Валерьевич, а вы с нами в поход идёте? – Иду… Еду, то есть, – промямлил он. – А почему ты спрашиваешь? – Ну, мало ли… вот, на форуме вас не было. – Не смог. Видишь ли, была очень важная поездка за границу, а потом мама слегла с инфарктом, – зачем-то заоправдывался Богдан. – Знаю, – кивнул Алёшка. Знает он! Откуда, интересно, такая осведомлённость? – Если ничего не случится, – сказал Богдан, – я поеду с вами. – Пообещайте, – потребовал Алёшка. – Хорошо, – кивнул Богдан. – Только ты тоже мне пообещай кое-что. – Всё, что пожелаете, – нахально улыбнулся Костров и невзначай (возможно, и нарочно) придвинулся к нему поближе, ещё чуть-чуть – и усядется на колени. «Что пожелаете», надо же! Знал бы он, чего на самом деле хочет Богдан Валерьевич… Впрочем, Алёшка знает. Все, что происходило в машине тогда, в День города, было более чем… В его утомлённом мозгу замелькали пошлые картинки. Он мысленно встряхнулся, заставил себя быть взрослым и благоразумным. – Обещай, что то, что было в машине, не повторится. – А что было-то? – невинно захлопал ресницами Алёшка. – Ничего же и не было. – Костров! – рявкнул Богдан. – Ладно, обещаю, – нехотя протянул студент. И попросил. – Богдан Валерьевич, поцелуйте меня, пожалуйста. Пока никто не видит. – Ни в коем случае, – сердито сказал он. – Иди, Костров, иди. Не мешай работать. Придумал тоже! Заманчивая перспектива. Но Богдан понимал: поцелуем дело не ограничится, он не выдержит и разложит мальчишку прямо здесь, на парте в кабинете истории искусств. И не факт, что сообразит запереть дверь. – Уходи, Костров, я приказываю! – рыкнул он. Алёшка испуганно и понятливо кивнул, схватил зачётку, выскочил за дверь. Ах, вот какое обращение мы понимаем! Ну-ну. Стоило, вообще-то, раньше догадаться. Выдрессировали пацана, сволочи! В походе Алёшка был прежним – весёлым и хулиганистым большим ребёнком, любо-дорого посмотреть. Дразнил Южакова, кидался в девочек сосновыми шишками, выпрашивал у Ольги Георгиевны «хоть две ложечки» сгущёнки перед обедом, уверяя, что его аппетит от сладкого не пострадает, и он готов поспорить, что съест двойную порцию супа. И ведь поспорил, и (всё по-честному!) получил выигрыш – ещё одну банку белой тягучей сладости, которую поделил по-братски с Климом и Тагиром. Кстати, под шумок стянул в личное пользование пластиковый пакет кетчупа и припрятал в палатке. Богдан любовался парнем издали и вспоминал его другим: то развратно облизывающимся, выпрашивающим поцелуй, то неожиданно послушным в ответ на жёсткое: «Я приказываю». Или бледным и серьёзным, с выступившей на лбу испариной, с закушенной губой и побелевшими костяшками пальцев, сжимающих бумажный радужный флаг – на видео в ютубе. Рядом с ним Тагир, угрюмый и решительный, с плакатом о равенстве. Их странная акция на ступеньках мэрии. Зачем они это сделали? Чего здесь больше – искреннего протеста против социальной несправедливости? эпатажа? личной обиды? Такие мальчики делали революцию. В семнадцатом. Тысяча девятьсот. И сейчас сделают, дай им волю. Отчаянные и безжалостные. Эх, зря вы, ни разу не уважаемый Виктор Львович, попытались превратить ясноглазого мальчишку в покорного раба. Из озлобленных невольников, знаете ли, самые жестокие бунтовщики получаются. – Богдан Валерьевич, принесите нам дерево! – громкий крик физкультурницы Ольги Георгиевны оторвал его от размышлений. Ну, и хорошо. Он поднялся с пледа, расстеленного у входа в его собственную (Яшину!) палатку, которую установил в стороне от основного лагеря, и отправился на заготовку дров. Приволок сухой сосновый ствол, отобрал у Фёдора бензопилу и нарезал коротких толстых чурбаков для ночного костра. Потом взялся за молоток и гвозди, отремонтировал и укрепил сколоченные ещё в прошлом году стол и скамейки вокруг него. Тяжёлый физический труд разгонял дурные мысли и сбивал сексуальное напряжение. Место для палаточного лагеря было выбрано несколько лет назад и оставалось неизменным. Неподалёку располагались и те самые «Алые паруса», где в начале мая проводили форум, а в первые две недели июня дизайнеры со второго и третьего (теперь уже третьего и четвёртого) курсов расписывали стены морскими сюжетами по эскизам Алёны Задорожных. Алёна, Алёна!.. Вот зачем ты, глупая женщина, устроила это дикое представление? Будто без тебя проблем мало… В «Алых парусах» началась первая смена, студенты с утра пораньше с разрешения начальника лагеря сходили туда полюбоваться на дело рук своих (и показать красотищу тем, кто в работе не участвовал), а заодно забрать огромную корзину столовских пирожков с курагой. Варить суп с рыбными консервами и макароны-ракушки на второе предпочли самостоятельно – в пятнадцатилитровых котлах, на костре, с дымком. Правда, заниматься костром и готовкой пришлось в основном троим: физкультурнице Ольге Георгиевне, прикладнику из школы-художки Фёдору Юрьевичу и историку Богдану Валерьевичу. Студенты и молодые педагоги под руководством Зильберштерна и Ольгиной сестры Алисы проводили практически всё светлое время суток за набросками и этюдами в лесу и на берегу Волги. В общем-то, пленэр и был основной целью этого необязательного для учащихся, но любимого многими из них продолжения летней практики. Не все студенты соглашались на такой вид досуга, кое-кто считал, что лучше сидеть дома за компьютером. Но никто никого не заставлял ехать, потому и недовольных не было. В этом году не появился Никита Ливанов. Сказали: отправился с родителями на испанские пляжи. Кажется, ребята не были этим расстроены. Даже Настенька Корзун не выглядела опечаленной. В данный момент она очаровательно хихикала, вместе с подружками оборачивая фольгой картофелины, подготовленные для запекания в золе. Обычно Ольга Георгиевна заранее проделывала над клубнями какие-то манипуляции, после которых печёная картошка становилась рассыпчатой, благоухающей ароматами чеснока и растительного масла. Однако иногда клубни превращались в круглые угольки – известно, что раз на раз не приходится. Девчонки были не на пленэре, потому что отбывали дежурство по графику. Мальчишки до этого натаскали целое море воды из Волги (для мытья посуды) и из родника (для питья, а также на суп и чай), а юные барышни помогали теперь кухарничать, всё по справедливости. Вместе с ними трудилась добровольная помощница – десятилетняя Ульяна, дочка Посередова. Стоп, а откуда взялось милое дитя? А, всё понятно – вот и отец-художник пробирается через разбросанные вперемешку дрова и утварь с этюдником через плечо. – Репин, у тебя такое зверское лицо, когда ты с этой бензопилой, – заметил Иван Дмитриевич. – На маньяка похож. – Может, я он и есть, – усмехнулся Богдан. Вспомнил: на днях ему привиделся сон: он гонялся по какому-то недостроенному зданию с коридорами-лабиринтами за Алёшкой, хотел его изнасиловать и убить – чтобы больше никому не достался. Сновидение было тягостным и очень достоверным. Очнулся в холодном липком поту; осознал, что всё неправда; вздохнул с облегчением. Кошмар отражал жуткую реальность – как раз перед этим он узнал, что Дарницкий с приятелем в ночь после Дня города что-то вроде того и проделали с его мальчиком. Вряд ли по указке Виктора Львовича – скорее, по собственной скотской инициативе. К счастью, Алёшка выжил. Более того – сдал без троек экзамены, провёл сумасшедший пикет в защиту прав ЛГБТ и теперь носится по лесу, карабкается на высокие сосны, как на корабельные мачты, и хохочет, как пиратский юнга, впервые глотнувший крепкого ямайского рома. (Интересно, почему именно такие ассоциации? Гриновские картинки Алёны тому виной или то, что Алёшка с Тагиром одеты на этот раз в полосатые майки, похожие на тельняшки?..) Узнав, казнил себя за то, что отпустил тогда ребят, не удержал, и радовался, что всё-таки жив Костров, хоть и досталось ему. Помогли добрые люди, спасибо им. Хирург, который зашивал Алёшкины раны, счёл своим долгом сообщить о случившемся Репину. Как преподавателю и куратору группы, в первую очередь. Ну и, наверное, догадывался о его личном интересе к пацану. Того, кто вызвал его, доктор не выдал. Возможно, правильно сделал, заметив, что Богдан ощущает не столько благодарность, сколько ревность и даже ненависть к неизвестному спасителю. Вот странность. Мечтать расправиться с насильниками – нормально. Но этот-то, добрая душа, чем виноват? К тому же, это вполне могла быть сердобольная тётенька. Ага, и позвонила не в «скорую», а именно этому врачу. Тут явно человек «в теме». Или тётенька оказалась родственницей кого-то из «своих». Случайно попала в нужное место в нужный час с телефоном того самого доктора в записной книжке. А что, бывает и такое. Честное слово, легче было поверить в мифическую «тётеньку», чем признать причастность к спасательной операции Олега. То, что он поздним вечером умчался с фаерщиком, а утром привёз Елену Владимировну из санатория, успев заехать за Верой, ни о чём не говорит. Сущая ерунда для того, кто умеет вязать петли из нитей времени и нанизывать на них сотнями разноцветных бус события. У рыжего какая-то своя игра, и неясно, на пользу она Богдану или во вред. И, несмотря ни на что, Богдан понимал, что Олежка нужен ему. Да, чёрт побери, оба ему необходимы, и всё тут. Хоть напополам разорвись! Причём, если болезненную страсть к Алёшке можно объяснить банальным влечением к молодому, красивому телу, то одержимость Олегом никак логически и объективно не растолкуешь. Ну – симпатичный, остроумный, в постели хорош – много таких. Что притягивает к нему – его магия? Чушь, мало ли у кого какие таланты. Назойливая забота? Да на такой крючок ловятся семнадцатилетние девушки-сиротки, а не мужики, которым через четыре года полтинник стукнет! Память юности, та короткая встреча в девяносто первом? Да ведь не помнил ни черта, пока не вытряхнул случайно из «Отрочества» Льва Толстого чёрно-белую фотографию. Была она там раньше? или кусок картона с мальчишеской физиономией материализовался в тот момент, когда родилось в его мозгу (и в мамином одновременно) это ложное воспоминание? Возможно, именно так – остро и неуклюже – пыталась втиснуться в его ровную-гладкую биографию альтернативная реальность. Вспомнил, как Олег поначалу отшучивался: мол, много вас таких в то лето у меня побывало, всех не упомнишь. Но однажды, когда гуляли вдвоём по вечернему Славску и болтали обо всём, вдруг сказал: – Правда, Богдан, – была у нас с тобой такая ночь. Потом искал тебя по всей столице. – Что, так понравился? – обрадовался было Репин. – Не то слово. Убить тебя хотел. – За что? – растерялся он. – За всё хорошее, – хмыкнул Локи. – Что ты хочешь от подростка? Обида, злость, ненависть. Ты хоть понял, что сделал тогда? Ты же бросил меня, сука! Для тебя – потрахушки на одну ночь, а у меня это, может, первая любовь была. Ну, не первая, ладно. – Теперь-то не убьёшь? – с улыбкой спросил Богдан, обнимая Олежку за плечи и прижимая к себе – такого родного, близкого, тёплого. – Теперь – нет. Но мстить буду. Местью стал его демонстративный уход. Возможно, это было спланировано заранее. Решил бросить его на пике развития отношений, в один из самых счастливых дней, да? Богдан вспомнил, как ради Олега терпел массовые увеселения, давился фаст-фудом, мечтал быстрее оказаться дома… Ладно, хорошая месть, всё в порядке, получил по заслугам, сам виноват. Теперь понял, раскаялся, пора бы коварному Локи и вернуться. Но он в Аргентине. Олег в Аргентине, в Аргентине Олег, и на сообщения не отвечает, и даже по скайпу не звонит, зараза такая. Не судьба, говоришь? Ну, посмотрим. Может быть, странная редактура прошлого – это и есть попытка Олега поспорить с судьбой, насильственно втиснуться в жизнь Богдана, где не было для него места прежде, а вот теперь вроде бы появилось. Вроде бы. А как же Алёшка? И эта Алёна ещё. Вот ведь – взялась откуда-то на его голову. Точнее… ну, не на голову совсем. Неплохая девчонка, жалко отпускать, только… что с ней делать? Дружить. Как в детском саду: гулять за ручку, смешить, удивлять, хвалить за её картинки. Так ей не это нужно. Сбежит, как сбежала когда-то Алька. Они чем-то похожи, кстати. Даже имена созвучны: Алина, Алёна. Алёшка, Олег. Долго держались молочно-белые сумерки, а ближе к полуночи резко сгустилась тьма. По лиловому небу ветер погнал длинные серые облака, не забывая трепать, как распущенные волосы девчонок, макушки деревьев. Дым от костра то рвался в небо, то начинал стлаться по земле, притворяясь утренним туманом. Никто ему не верил, до утра далеко ещё. Сосновые чурбаки горели медленно и ровно. За ужином, состоявшим из зажаренных на решётке кусков курицы, чудом не сгоревшей картошки и салата из помидоров, огурцов и большого количества разнообразной огородной зелени, взрослые, сгрудившись над столом, разлили по пластиковым стаканчикам привезённую Посередовым водку. Студенты, взяв миски с едой и рассевшись у костра на пенках и пледах, тоже пили в своём кругу какой-то алкоголь. Преподы на это смотрели сквозь пальцы: одним «деткам» восемнадцать уже, другим – почти; разумные, самостоятельные, и всё равно считай под присмотром – далеко не убегут, глубоко не заплывут, пусть. Кстати, к реке молодёжь и не торопилась. Купаться в Волге, разогревшись спиртным, отправились Фёдор и Ольга Георгиевна. Вежливо послушав Зильберштерна, который, утрированно грассируя, рассказывал анекдоты про «Абггама и Саггочку», молодые преподавательницы сбежали к студенческому костру, где звенела, переходя из рук в руки, гитара и звучал дружный гогот над шуточками, которые выкрикивал время от времени Алёшка. В итоге Богдан сделал пару шагов в сторону и, чувствуя себя весьма неловко, присел на пенку рядом с ребятами. Ему тут же кто-то вложил в руку пластиковый стаканчик с тепловатым от костра высокоградусным пойлом и ломтик круто посолённого помидора на закуску. От яркого пламени перед глазами замелькали зелёные пятна. Он не видел гитаристов, но по голосу и по песням легко угадывал, кто солирует на этот раз. Хрипловатое с подвыванием повествование о том, как «рыбачил апостол Андрей, а Спаситель ходил по воде», – это Вася с третьего курса; чуть-чуть ломающийся, но вполне детский, как из хора мальчиков-зайчиков, голосок, распевающий об алюминиевых огурцах на брезентовом поле, – Сенечка Синицын. А вот довольно низкий, тихий и словно бархатистый вокал был в новинку. Не поймёшь сразу, мужской или женский. Песня, правда, была явно девичья – из репертуара «Белой гвардии», не знал бы об этой группе, если бы в «Якорном поле» её альбом не крутили время от времени. Когда ты вернёшься – всё будет иначе, И нам бы узнать друг друга. Когда ты вернёшься, а я не жена И даже не подруга… Сдвинулся чуть влево, чтобы огонь не мешал разглядеть поющую. С удивлением узнал Алёну. Надо же! Хорошо поёт. Душевно и со смыслом. Но это ничего не меняет. Некуда ему возвращаться и незачем. Что в день последней их встречи вызвало у него отторжение? Её излишняя напористость, спешка. Хрен знает для чего надетая ею короткая юбка: в джинсах девушка выглядела намного привлекательнее. Казалась похожей на мальчика. Со спины. Вроде бы он даже шутил на эту тему, и Алёна адекватно этот его специфичный юмор воспринимала. В какой-то момент был готов ей открыться. Теперь не станет. Не решится, не сможет. О дружбе тогда сказал, осторожничая, опасаясь за почти готовый буклет: побоялся – вдруг взбрыкнёт и бросит работу. Мало ли – у них, у девочек, такое бывает. Особенно, когда «эти дни». Да, самым ужасным в тот момент, когда Алёна нагло уселась на него верхом, было то, что он почувствовал запах. Тяжёлый, душный, сладковатый аромат близкой менструации. Почти открывшейся, готовой хлынуть кровавым потоком. Запах злой, обиженной на весь мир сестрицы Светки, вот в чём дело. Возможно, барышня в тот момент сама не подозревала о сюрпризе её организма. Узнала где-то через полчаса, наверное. Вероятно, если бы не гормональный взрыв, связанный с этим делом, она не стала бы домогаться постороннего мужика. Который никакого повода к этому не давал. Ну, немножечко так. И то потому, что она похожа на пацана. На Алёшку Кострова. Даже практически тёзка – сама рассказывала, как её, маленькую пацанку, друзья отца называли Алёшкой. Ох, если бы не разница в росте, была бы копия, один в один. И у них могло бы что-нибудь получиться. Вот с Алькой Ярцевой – определённо нет, а с этой при подходящих обстоятельствах, пожалуй, вышло бы. Стоило попробовать, чтобы понять, действительно ли все люди бисексуальны. Ничего теперь не выйдет. Так и будет угнетать его либидо этот злосчастный менструальный дух. А поёт она неплохо. Как и рисует. Машину водит, правда, ужасно, но сам он и так не умеет, так что грех жаловаться. И ещё она милая и смешная. Была бы парнем – цены б ей не было. Богдан снова посмотрел на Алёну. Допев, она без сожаления отдала гитару Василию, а сама устроила лохматую голову Алёшки, одетого в тёплый разноцветный свитер, у себя на коленях и принялась медленно перебирать его длинные волосы. Что она делает? Косы ему плетёт, что ли? Богдану стало нехорошо от царапнувшей изнутри ревности. Понятно, что Костров на неё не поведётся: он не бисексуал, это точно – стопроцентный гей. Однокурсницы-ровесницы, которые вешались пацану на шею и тискали его, как плюшевого мишку, никогда не вызывали у Богдана опасений. А вот видеть, как взрослая баба гладит и щупает его мальчика, было неприятно. Впрочем, если присмотреться как следует, можно было понять: ласкает она его по-матерински. Ничего страшного, уф, отлегло. Успокоился, расслабился, слушая гитарные переборы, глядя на трепещущую на гнезде из брёвен и веток жар-птицу костра. Вдруг почувствовал, что кто-то жмётся к нему с правой стороны. Тагирка! Вот нечаянная радость. Притиснул пацана к себе покрепче, укрыл полой куртки, зарылся лицом в его густые волосы. И вдруг ясно ощутил: неважно, получится ли что-то с Алёшкой, но эту восточную сказку он точно сегодня затащит к себе в палатку. Потому что… от Тагира пахло Олежкиным любимым одеколоном, вот почему. И ему было всё равно, откуда взялось это, до боли знакомое, – хотелось лишь вдыхать его, смешанное с ароматом молодого тела, с запахами дыма, сосновой смолы, близкой речной свежести. Богдан почувствовал, что скоро начнёт клевать носом. Побоявшись уснуть у костра, он нехотя поднялся, оставил куртку Тигре и, шепнув ему: «Извини, малыш», – ушёл спать в свою палатку. Втискиваться в спальный мешок не было сил – расстегнул, укрылся им, как одеялом. Вырубился мгновенно. Спал крепко. Не разбудили ни пение громким хором под развесёлые три аккорда; ни дружный девичий визг, выражающий не то испуг, не то восторг; ни рокот грома и шум ливня. Вздрогнул и открыл глаза от скрежета молнии – не грозового отсвета, а металлической змейки, на которую был застёгнут вход в палатку. Увидел Алёшку – всё в том же свитере с яркими полосками, с влажными от дождя волосами. – Я вашу куртку принёс, – тихо сказал он. – Кидай в угол, она мокрая, наверное, – так же негромко произнёс Богдан. Алёшка послушно швырнул куртку в сторону, а сам нагнулся, расшнуровал кроссовки, стряхнул их с ног и плюхнулся справа от хозяина палатки. – Ты что вытворяешь? – сердито прошипел Богдан. – Я не буду приставать. Я помню, что обещал, – шепнул мальчишка ему на ухо. Не будет он, как же! Следом в палатку вполз Тагир, тоже разулся и пристроился с левой стороны. – А вот я ничего не обещал, – проговорил он. И торопливо полез холодными лапами Богдану под футболку. Он дёрнулся – скорее, от щекотки, чем от возбуждения. Проворчал: – Не думал, что ты такой нахалюга, Бахрамов. А ведь какой скромный мальчик был! – Он курсы прошёл, – захихикал Алёшка. – Повышения квалификации. – Ребятки, – пробормотал Богдан, – милые мои! Очень хочу вас обоих. Но чую, что не справлюсь: слишком пьян, и годы не те. Делайте, что хотите, а я – спать. Только не говорите никому. Ладно? – О чём не говорить? – съехидничал Алёшка. – Что вы не смогли? – Нет. Что хотел. Потому как не-пе-да-гогично. Поняли? Погрузился в сон, даже не договорив, до такой степени воздействовали на него и алкоголь, и усталость. Грезилось что-то эротическое, возможно, половина казавшегося сном происходила на самом деле. Спросить бы потом непрошеных гостей, что они тут вытворяли. Так ведь ни за что, паршивцы, не сознаются! Окончательно пробудился, когда рассвело. Точнее, рассвет был раньше, а сейчас прекратился дождь, ветер разогнал клочья ночных туч, засвистели и защёлкали лесные птицы. Стенки палатки сделались прозрачно-розовыми, сквозь них проступали теневым узором сплетающиеся ветки деревьев. – Солнышко встало, и не только оно, – себе под нос пробормотал Богдан, решив поделиться с окружающим миром единственной пришедшей на ум и довольно пошлой мыслью. Мальчишки свернулись в клубок, как два замёрзших котёнка. Богдан осторожно, чтобы не потревожить и не разбудить, укрыл их расстёгнутым спальником, поверх него кинул подсохшую за ночь куртку. Болела голова: сам виноват, нехрен было напиваться. Ломило руки и спину – переусердствовал с непривычки с дровами, а до этого потаскал тяжёлые пакеты с продуктами: от дороги, где остановился автобус, до «стойбища» было не меньше трёх километров, а они с Фёдором оказались основной движущей силой. Богдан выбрался из палатки, застегнул молнию на входе, чтобы ребят не потревожили комары. Обуваться не стал, подвернул спортивные штаны почти до колен и босиком по мокрой траве пошагал к Волге – решать проблему утреннего стояка с помощью холодной воды. Долго плавал вдоль берега. Действительно, помогло. Да и головная боль слегка отступила. Вышел из воды, чертыхнулся, вспомнив, что не захватил полотенце. Как всегда! Вытерся кое-как футболкой, надел её, мокрую и мятую, понадеявшись, что высохнет и расправится. Подпрыгивая то на одной, то на другой ноге, натянул трусы и штаны. Огляделся по сторонам и тихо выругался снова: неподалёку Юлия Юрьевна и Синицын чистили прибрежным песком котёл. Та-ак… Подслеповатая женщина могла и не заметить его, плескавшегося в волжских водах совершенно обнажённым. А вот глазастый Сенечка наверняка рассмотрел всё, что надо и не надо. Впрочем, больно нужно тихому воспитанному Сенечке глазеть на голого преподавателя! Ему никто, кроме ненаглядного Кольки, неинтересен. В последнее время очень уж примагнитились друг к другу эти две противоположности – уличный Гаврош и комнатное растение мамы-одиночки. Хотя… не такое уж Синицын и растение. Стал он вроде бы посмелей, начав встречаться с Колькой Ястребом, и как-то чуть-чуть повзрослел, что ли. А его картины – особенно те, что написаны после майского форума, – до боли напоминают пейзажи Тропинина. Да, Яша, не было у тебя при жизни учеников, так пусть хоть после ухода твоего в мир иной появятся последователи. Подумал, что следовало бы выпросить пару Сенечкиных работ для музея Тропинина. Нет, не только его – это будет слишком нарочито. Надо сделать небольшую галерею молодых пейзажистов со всей области. Конечно, прежде с Верой нужно посоветоваться, а то очень уж она не любит, когда Богдан самостоятельно что-либо связанное с музеем решает. Она же у нас хозяйка-барыня. Войдя в лес, Богдан услышал тревожный гул голосов. Повернул в ту сторону, откуда он доносился, и увидел сбившуюся вокруг одной из палаток толпу. Растолкал ребят и учительниц, сделал ещё шаг вперёд. И замер в ужасе. Палатку придавило, расплющило здоровенным упавшим деревом. Под стволом и растопыренными ветками проступали бесформенные комья – возможно, фрагменты изуродованных тел. С краю высовывалась белая тряпка, густо покрытая красно-бурыми кляксами. Кровь? – Кто? – осипшим голосом спросил Богдан. – Костров и Бахрамов, – тяжело выдохнула Алиса Георгиевна. Что-о? Кто же тогда к нему пришёл во время грозы и остался дрыхнуть в обнимку – бесплотные призраки, плод его воспалённого воображения? Чушь. Богдан присел на корточки, протянул руку к белому полотенцу, окунул палец в размазанное по нему вещество и облизал. На него смотрели, как на ненормального. – Идиоты! – рявкнул он. – Это кетчуп. Дерево сдвинули в сторону, разворошили пострадавшую палатку – в ней оказались скомканная одежда, нераскрытые спальники, шерстяное одеяло, рюкзак. Ни одной живой души, ни одного мёртвого тела. Обернулся и увидел виновников переполоха, стоящих позади взволнованной толпы. Тагир выглядел смущённым, слегка виноватым. А вот с Алёшки можно было рисовать иллюстрацию к книжке Марка Твена. Этакий малолетний авантюрист Том Сойер на собственных фальшивых похоронах, он явно кайф ловил от происходящего. У Богдана вдруг скрутило желудок от запоздалого страха. Не оставь он ребят у себя на ночь, «тростиночка» рухнула бы не на пустую палатку. «Смерть ходит рядом с ними», – вспомнил он предсказание Олега. Кто-то из шестерых? Нет, скорее всего, кто-то из этих двоих. Почему-то ему так показалось. Ничего сделать нельзя. Ни отменить, ни исправить.