Богдан и Алёшка

Был февраль, холодища, снегу намело по самые подмышки – неудивительно, Алёшка тогда совсем мелкий был. Потом уже вытянулся. А, неважно… Он открывал дверь подъезда и проваливался в сугроб. Снег падал по ночам, дворник начинал расчищать дорожки в светлое время суток, а мальчишка, чтобы не опоздать в художку к началу занятий, выходил из дома в половине седьмого. В школе он в тот год учился во вторую смену – значит, на рисунок, живопись и композицию приходилось бегать с утра пораньше. Да, можно было лишний час поваляться в постели или посмотреть мультики по каналу «Дисней», а потом доехать вместе с Климом и Колькой до нужной остановки на троллейбусе. Только вот проездной, выданный в школе, был безвозвратно утерян, а сказать об этом бабушке и попросить мелочь на билеты оказалось выше его сил. Ей и так нелегко – сидит в магазине за кассой с утра до ночи, а в свои законные выходные возит тряпкой по полу ещё в двух организациях. Конечно, она отсыпала бы горсть серебрушек, даже не отругала бы, только вздохнула тягостно. Вот этих-то вздохов её и боялся, от безысходности слёзы подступали к глазам. Если бы Алёшка ещё одет был по погоде… Но пуховик куплен, когда он был первоклассником, и сейчас превратился в короткую узкую курточку, из рукавов которой торчали красные от холода запястья. Хорошие тёплые кожаные перчатки посеял ещё в ноябре. Бабушка купила внуку вязаные рукавицы – красные с розовыми ромбами, чтобы издалека было видно, хоть на снег, хоть в грязь упадут, – но он стыдился их носить, почти всегда «забывал» дома. Его и без того часто принимали за девчонку, а тут ещё цветные варежки! Меховой ушанки у пацана не было, только лыжная шапка. С обувью тоже проблемы – вместо тёплых сапожек носил кроссовки с шерстяным носком – самое то по сугробам ходить, весь снег твой! Носки покрывались обледеневшими белыми шариками. Во время занятий прикольно было эти ледышки отрывать и швыряться ими в девчонок. Или засовывать за шиворот так удобно ссутулившемуся за мольбертом Шурику Южакову. В общем-то, добежать от дома до художки и обратно в такой одежде – ничего страшного. Но сидеть два часа на мосту… На занятии по композиции Юлия Юрьевна предложила тему «Родной город». Кто только такие задания выдумывает? Намного веселее рисовать цирк или спортивные состязания. Ну, или иллюстрацию к какому-нибудь рассказу. Алёшке понравился «Бежин луг» Тургенева, читал ночью с фонариком под одеялом, а потом с тем же фонариком рисовал эскизы, вот и не выспался. Пришёл, правда, без опоздания, а пока бежал по щиплющему за щёки морозцу, даже охота зевать во весь рот прошла. Показал Юлии Юрьевне наброски, она похвалила, но сказала, что сейчас рисовать надо всё-таки город, потому что тема – конкурсная, это значит, что лучшие работы повесят на стену в доме культуры и их авторам дадут грамоты и какие-нибудь призы – альбомы или шоколадки. Идея стать лучшим Алёшке пришлась по душе, и он принялся за дело. Эскиз городского пейзажа с Казанским храмом и идущими к нему по мосту через ручей туристами набросал за пять минут. Юлия Юрьевна разрешила сразу переносить на большой формат. Но тут дело застопорилось. Приземистая церковь с пятью куполами-каплями и высокая колокольня выходили удачными, и не скажешь, что рисовал не с натуры и даже не с открытки, а по памяти. А вот с мостом было что-то не так: он походил на сказочную лестницу в небо. – Мост у тебя, Костров, слишком на нас развёрнут, – сказала Юлия Юрьевна, постучав карандашом по Алёшкиной работе. – Надо порисовать с натуры. Иди сейчас, не теряй времени. – Темно, – попытался отговориться Алёшка. – Пока добежишь – рассветёт, – успокоила директриса. – И холодно, – выдал ещё один аргумент ученик. – Творческий человек должен уметь преодолевать трудности, – помотала пухлым пальцем перед его носом Юлия Юрьевна. – Нечего ныть, вот тебе блокнот и карандаши, действуй! Возможно, стоило объяснить, что одежда у него хороша для пробежки, но совершенно не подходит для бездвижного сидения попой в сугробе на ледяном февральском ветру. Однако ему это даже в голову не пришло. Приказали – побежал. У моста Алёшка нашёл в снегу картонку – наверное, кто-то катался на ней, как с горки, с крутого берега ручья да так и бросил, убежав домой. Что ж, а ему пригодилась. Сел на картонку, пристроил блокнот на согнутых коленках и принялся рисовать мост. Ну, не сразу – сначала пожалел себя немного. Бедная сиротинушка на морозе, вроде как девочка со спичками из сказки Андерсена, только мальчик. С карандашами. Вот умрёт он здесь от голода и холода, и будут всю оставшуюся жизнь грызть муки совести эту злую женщину, пославшую сюда несчастного ребёнка. А его гениальные наброски моста и храма поместят в музей. Все будут любоваться ими и восхищаться. И сожалеть: «Ах! Какой гениальный художник покинул наш мир в юном возрасте! Сколько ещё прекрасных картин он мог бы создать на радость нам, если бы не эта жестокосердная…» В общем, книжки он тогда не зря читал – и с фонариком, и без него. Мысли у него от этого формировались неплохие. Гениальный юный художник, дыша на озябшие пальцы, сделал четыре наброска. Принявшись за пятый, начал клевать носом и сам не заметил, как задремал, уткнувшись лбом в коленки. Снился ему тот же мост, только не снегом усыпанный, а сверкающими звёздами. Он был развёрнут вертикально, устремлялся в высокие ярко-синие небеса, и Юлия Юрьевна в этом сне не ругала Алёшку за искажённую перспективу: поняла, что сама ошибалась, ведь теперь вся эта нарисованная им красота воплотилась в реальность. По вертикальному мосту идти было невероятно сложно, ноги соскальзывали, поэтому всех, кто на него ступал, с двух сторон ухватив за бока, сопровождали ангелы… Один из ангелов поднял Алёшку из сугроба, принялся тормошить, приговаривая: – Совсем закоченел, бродяга! И он догадался: это уже не сон. Посмотрел снизу вверх на высокого сероглазого мужчину в элегантном полупальто и меховой кепке, похожей на головной убор Шерлока Холмса из старого телефильма и как-то сразу понял, что пропал навсегда. Подумал: если уж не умер вот прямо сейчас от его горячего дыхания, когда этот удивительный человек, присев перед пацаном на корточки, пытался согреть его оледеневшие пальцы, то будет умирать медленно и бесконечно каждый раз, когда… Нет, в его лексиконе ещё не было таких слов, какими можно было бы объяснить и обозначить это ошеломляющее «когда». Видимо, всё же не те книжки он в детстве читал. Или как раз – те. Мужчина сдёрнул с шеи клетчатый шарф и обмотал им Алёшку, закрыв от ледяного ветра его щёки и нос. Мальчишку сразу же охватила вторая волна возбуждения (сверх ещё никуда не девшейся первой), потому что кусок колючей шерстяной ткани нёс в себе смесь восхитительных запахов – парфюма с нотками морской свежести, крема для бритья, дорогого коньяка, мятной жевательной резинки и крепкого мужского пота. Правда, разобрать аромат на составляющие его элементы он сумел много позже, вспоминая, а тогда казался он единым и ни на что не похожим. – Пойдём, – позвал незнакомец. – Куда? – испуганно пискнул Алёшка. Впрочем, он хоть куда готов был с ним идти. Даже на заброшку, в недостроенные корпуса больницы, куда, как говорила бабушка, симпатичным мальчикам вроде её внука соваться опасно. – На историю искусств, – сказал мужчина, поднимая упавший в снег блокнот и перелистывая его. Точно. Конечно же! В первом полугодии историю искусств у них вела сама Юлия Юрьевна, а после зимних каникул появился и принялся вдохновенно вещать про древних египтян и ассирийцев вот этот изумительный дядька, Богдан Валерьевич. Как мог не узнать его? Какое-то наваждение просто. Богдан слушал историю Алёшкиной детской влюблённости, не перебивая. Казалось, был удивлён. Возможно, даже не помнил об этом эпизоде своей педагогической деятельности. Не помнил? Правда, что ли? Обнимая Алёшку, Богдан тихо засмеялся: – Значит, бедному ребёнку я сначала показался ангелом, а потом маньяком-педофилом… А теперь я для тебя кто, если не секрет? Алёшка доверчиво потёрся щекой о его плечо: – Где-то посередине, но ближе к маньяку. И это хорошо. – Да? – почему-то обрадовался Богдан. – Да. Я же охренеть сколько ждал. Знаешь, если бы ты меня трахнул тогда, сразу… Вся моя жизнь по-другому бы сложилась. – Ещё бы. Ты бы меня возненавидел. – Тебя – нет. – Алёшка, глупый ребёнок. Я бы не смог всё равно. Я хоть и насильник, но ни разу не педофил. На маленького мальчика у меня бы не встал. – Правда? А кто на Тагира облизывался, когда мы ещё в школе были? – прозвучало это совсем без злорадства, скорее, с тихой печалью. Но Богдан всё равно отреагировал с бурным возмущением: – Ты что! Не было такого. – Ладно, – согласился Алёшка, – не было – так не было. Всегда думал, что было, и с самого момента появления в художке (и в его жизни) Тагира Бахрамова, Тигры, стала привычной поселившаяся в его душе тихая ревность. Или не ревность вовсе, что-то другое? Ждал: вот надоест Богдану изображать высокоморального учителя, накинется он на такого соблазнительного Тагирку, а он, Алёшка, нахально пристроится к ним третьим – с помощью шантажа или ещё как-то, он своего не упустит. Только вот рыжий сбил все его планы. Или, наоборот, ускорил их воплощение в жизнь? И нахрена ему такое счастье, если Тагира нет! Эйфория схлынула, сменилась тихим отчаянием, а затем и апатией. Привычно ломило поясницу, сводило судорогой ноги. Похмелье отзывалось головной болью и несильной, но малоприятной тошнотой. И вообще… чай, кофе и поцелуи – прекрасно, однако до ужаса хотелось домой. И ещё курить и в туалет. Сказать об этом Богдану стеснялся, гораздо проще было действовать по накатанной схеме, как с клиентами, – терпеть, улыбаться, соглашаться на всё. Как всегда. Что ж… не маленький, сам знал, куда шёл и зачем. Какая нахуй любовь! – Алёшка, – зашептал на ухо Богдан, – можно я тебя… Начина-а-ется… – Богдан, маньяк из тебя какой-то вежливый получается, – хихикнул он. – Я в твоей квартире, в твоей постели – чего спрашивать. – Вежливый, да? – с шутливой угрозой произнёс Богдан. – Вот отвезу тебя в лес, привяжу к дереву и отманьячу в полную силу. Блин, а неплохая идея, кстати. Хоть в лес, хоть в поле – главное, чтобы не прям вот щас. Только как бы об этом сказать, чтобы не разозлить его и… не обидеть. – Поедешь со мной в лес, Алёшка? Не испугаешься? – продолжал Богдан. – Испугаюсь, – подыграл он. – Но поеду. – А… в Москву? Что? Куда, зачем? Он всё ещё прикалывается или это уже всерьёз? Всерьёз. – Богдан, а на сколько дней в Москву? Хорошо бы до конца каникул. Если раньше надоест, он убежит. Всё равно хотел путешествовать автостопом, надо же когда-то начинать. – Каких дней, Алёшка! Насовсем. – И что я там буду делать? – настороженно спросил он. – Жить. Со мной. Внезапно. И как это понимать? Алёшка задумался. Впрочем, его позиция придавленной к постели таракашки к глубоким размышлениям не располагала, поэтому он, скорее, завис, как перегревшийся компьютер. Богдан не торопил, но явно ждал ответа. Положительного, а как иначе. – Знаешь что, Богдан, – наконец, осторожно проговорил Алёшка. – Внимательно тебя слушаю, – отозвался тот. Будто они на уроке. На паре по истории искусств, блин. – Знаешь что… если ты задумал операцию по спасению такого несчастного меня, то… не надо, пожалуйста, ладно? Ты не обязан. Богдан отстранился от него. Запахнул халат, сел на край кровати. – Я что – похож на благородного дядюшку? – усмехнулся он. – Видишь ли, я еду в Москву работать, а не отдыхать. На одноразовые знакомства у меня не будет времени, да и рискованно. Поверь, это не спонтанная идея, я рассматривал варианты. Варианты, значит. Вот как. И много их было – вариантов? Даже нелюбопытно. Интересно сейчас другое: одежда – где? Надо встать и уйти. Домой. К бабушке – съёмная квартира больше не его дом, Тигры там нет и никогда не будет. Позвать Клима… лучше Шурика с Ксюхой, попросить помочь собрать вещи. Одному идти как-то тошно. И вообще… зря он рассказал Богдану про детство, про этот мост. Ничего он не понял. Ничегошеньки. – Естественно, платить такие суммы, как Виктор Львович, я не стану, – продолжил Богдан, – всё будет гораздо скромнее. Ох ты, а вот если Алёшка откажется теперь… да, Богдан подумает, будто из-за низкой оплаты. Ну, как объяснить ему?! – Между прочим, – я могу зарабатывать и другим способом, – обиженно произнёс мальчишка. – Чёрт, – выругался Богдан. – Я дурак, я совсем не это хотел… Извини. А если я скажу: ты мне нравишься, хочу просыпаться и видеть рядом на подушке твою нахальную физиономию… Поверишь? – Не знаю, – растерялся Алёшка. – А подумать можно? – Нужно. Вот сейчас идёшь в душ и куда тебе ещё надо, и там думаешь. Потом мы с тобой топаем в эту жуткую коммуналку и забираем твоё барахло. Находим хозяйку, чтобы отдать ей долги и похерить договор. И в это время ты тоже думаешь, думаешь. А вечером в «Якорном поле» сообщаешь мне, что надумал. Договорились? – Ага, – кивнул Алёшка. – Только… ну, вдруг я сегодня соглашусь, а уже в Москве перерешу всё по-другому? – Твоё право. Оба можем перерешить в любой момент. Никаких гарантий. Мы живые люди – и ты, и я. Мало ли что может случиться. – То есть… секс без обязательств, да? – Ох, вот только не надо на всё ярлыки навешивать, – попросил Богдан. – И вообще… секс не самое важное в жизни, поверь мне, старику. Алёшка фыркнул: – Какой же ты старик! А про главное в жизни – это у всех по-своему. У меня – мои картины. И люди, разные. – М-да. А ты неглупый парень, оказывается. Знаешь, у меня тоже… картины, только чужие. И люди. И ты среди этих людей. Ты ведь не обидишься, если я так скажу – среди них, а не на первом месте. – Богдан, ну, я же не девчонка, чтобы на такое обижаться. И потом… ты у меня тоже не на первом. – Да? А кто тогда? – настороженно спросил Репин. – Бабушка. И ещё Клим, Шурик, Сабина, Алёна, Сенечка – много кто. И Тигра, конечно, – хоть он и умер, он же всё равно есть… Богдан, что-то не так? – Нет. Всё так, – выдохнул Богдан. – Иди уже в душ. Хорошо так распланировали ближайшее совместное будущее. Идеально. Однако через несколько минут оказалось, что зря. Что по-иному всё повернётся. Будет так, как никто и не загадывал, потому что… Потому. Что. Иногда наши планы меняются под влиянием обстоятельств. И это не оттого, что планы были фиговенькие. Просто обстоятельства оказались сильнее.