Уроки верховой езды

На улице нещадно лил дождь. Ветер поднялся сильный, знаменуя собой начало октября. Дождливого, серого октября. С Тиллем я не общался после откровения Рихарда почти 3 недели, но не потому, что вдруг испугался за сохранность своей тушки, а лишь из-за того, что моя конюшня претерпевала сильные изменения: новые, более чистые и тёплые денники, укладка небольших дорожек из камня вокруг для красоты и удобства; повышение квалификации меня, как тренера, а также привоз пары новых коней. До чего же красавцы! Кнабструппер и Пинто — сложные для запоминания, но невероятно очаровательные породы новых членов моей большой копытной семьи! Я отдал огромные деньги за этих животных, но понял, что вложился в себя грамотно: людей стало приходить больше, чтобы посмотреть на заморских красавцев. И, соответственно, платить тоже стали больше! Ещё сыграло то, что все мои новые знакомые из Вендиш-Рамбов тоже не остались в долгу и часто приезжали попробовать себя в роли наездников или же просто пофотографироваться на память с животными. Пару раз ко мне заезжали Рихард с Неле. Линдеманн так ко мне ни разу и не приехал. Расстроен ли я? Есть такое, безусловно. Все-таки мы с Тиллем, в моем понимании, пара. Свидание было, обмен любезностями был, секс так и вовсе — начало начал. Я пытался дозвониться до Пончика, но трубку никто не брал. Возможно, Линдеманн просто сменил номер? Спустя ещё пару дней, я решил, что должен в срочном порядке увидеться со своей буйной второй половинкой-убивцем. Не знаю почему, но никакого страха или сильного, раздирающего на части чувства я не испытывал, когда ехал к Тиллю. Может, потому что история Круспе мне показалось из разряда фантастики, и моё подсознание отказывается в это верить? А может, я настолько в шоке, что все мои чувства на время утихли, дабы я не помер, к чертям, от стресса? Что ж, в любом случае, мне обязательно нужно узнать правду. Немного боязно, потому что, к ужасу, я так и не допустил чёткой мысли, что Пончик не мог этого сделать. А также мне было некомфортно из-за того, что я прекрасно понимал — Тилль сразу поймёт, что я говорил с Рихардом о нем, что копался в грязном белье, бок о бок, с его врагом. *** Скажите мне, что бы вы чувствовали, если бы по приезде в гости к своему парню или девушке, узнали, что он или она переехал (а) в другой город, а вас в известность никто не поставил? Я вот чувствую злость, растерянность и опустошенность. Примерно тоже, наверное, чувствует котенок, которого пинком выкинули за дверь, под дождь и холод. Мне пришлось устроить настоящий допрос фрау Шефер, чтобы узнать, что побудило Линдеманна уехать с концами невесть куда. — Фрау, Вы, я не побоюсь этого слова, должны мне сказать, куда уехал герр Линдеманн! — Ничего я тебе говорить не буду! Тебе-то какое дело? Ты ему кто?! — яростно сжимала в руке швабру пенсионерка. Гиблое дело, эта женщина настолько же упертая, насколько и старая. Что мне делать? К Круспе обращаться? Его я давно уже не видел с прошлого приезда, да и общаться с ним не хотелось. — Фрау Шефер, я Вас очень прошу, скажите, хотя бы, город. — Зачем? Боже, мне потребовались неимоверные усилия, чтобы не психануть и не начать орать! Она — старый человек, Лоренц, очень старый. — Я бы хотел к нему съездить, я должен отдать ему большую сумму денег. — Какую? Опять этот прищур. — На лечение его матери. Он уехал раньше, чем обговаривалось, — Я ляпнул первое, что пришло в голову, но, похоже, это возымело какие-то плоды: бабка немного изменилась в лице, нахмурилась, но швабру отставила в сторону. — В Берлин. Сказал, что жить туда уехал, с дочкой. Что?! *** Меня трясло от дрожи всю дорогу. Могло сложиться впечатление, будто я испытываю жар или у меня началась лихорадка. Я ехал в Берлин так быстро, как мог. Мое счастье, что обошлось без штрафов! Почему с Тиллем так сложно? Ладно, если бы так было постоянно, но ведь у нас же с ним и хорошие моменты случались. Иногда создавалось впечатление, будто наши отношения представлены волнообразным графиком, где — либо плюс, либо минус. Золотой середины нет. Влюбился ли я по уши? Да! Но не могу сказать, что сильно этому рад. С каждым таким выкрутасом от Линдеманна, я понимаю, что Рихард был частично прав. Мне нужно положить этому конец. Возможно, во мне играет чрезмерное чувство собственничества, эгоизм, ущемленное эго, но я не могу позволить Тиллю крутить моими чувствами, даже если это ненамеренно. Он — мой. Только. Я сильнее нажал на газ, поправив очки и, впервые в жизни, сжал в зубах сигарету. *** Берлин, конечно, красивый город. Во времена, когда стояла стена, восточная его часть представляла собой серое унылое место, с кучей пограничников и тайной полицией, наблюдающей за каждым твоим шагом и, если им показалось, будто ты недостаточно соответствуешь образу покорной овцы — увлекательное времяпрепровождение в здании Штази тебе обеспечено. Думаю, меня, яростно идущего по улицам города, лохматого, в потрепанной одежде и с бутылкой шнапса в руках, незамедлительно бы арестовали еще два года назад. Но сейчас всем было все равно. Пить в общественном месте везде и всегда было дурным тоном, но я шел так быстро, что никого смутить алкоголем не смог бы. Я понятия не имел, где мог находиться предмет моих сопливых проблем. Я направлялся в полицию. В абсолютно нетрезвом и безобразном виде. *** — Мужчина, мы Вас просим незамедлительно покинуть помещение. То ли сыграл мой внешний вид ботаника, который невозможно даже убрать образом дебошира-алкоголика, то ли еще что-то, но мне дали шанс свалить из отделения и не остаться на 48 часов в обезьяннике. Естественно, я не мог уйти просто так. — Нет, вы должны мне сказать, где находится этот паршивец! Он пропал, но я точно знаю, что он в Берлине, скажите! Я ехал сюда из Вендиш-Рамбов! — Прекратите кричать. — Почему вы не помогаете мне?! — Приходите трезвым — поможем. У вас минута уйти. — И это полиция?! Да ни хрена вы не можете! — Ридель, позаботься об этом идиоте. Низкорослый, миловидный полицейский обратился к своему коллеге — высокому, лысому и очень жуткому мужчине, взгляд которого, казалось, мог лечить запоры. Не говоря ни слова, он закинул меня в камеру, где уже находилось человек пять. Грязных, пьяных и что-то воющих. Мне кажется, что я немного протрезвел, когда увидел, как этот мелкий полицай составляет протокол, а высокий вышибала достает дубинку. В очередной раз убеждаюсь — алкоголь до добра не доведет. — Имя и фамилия, возраст, где проживаете, где работаете? — Я… — Отвечай! Дубинка резко прилетела о решетку, в то место, где находилось мое лицо. Железо дрогнуло, начиная вибрировать, а я окончательно протрезвел. — К-к-кристиан Лор-ренц? Город Шверин, Фридрихштрассе-17, работаю на конюшне тренером, она там же на.находится. — Боже, Ландерс, он сейчас в треники напрудит! — Да я вижу. Этот «Ландерс» отложил ручку и подошел ко мне, немного привстав на носочки и внимательно смотря на мое перепуганное лицо. — Что случилось такого, что такой, как ты, напился и приехал из задницы страны в Берлин, устраивать дебоши посреди белого дня? Я сглотнул, поправив очки и пригладив волосы. Было немного стыдно и страшно перед теми пятью людьми, которые находились позади меня и издавали смешки, а также недовольный, протяжный вой. — Я ищу человека…он…он близкий мне друг, но он…он уехал в Берлин, я должен его найти. Это вопрос…жизни и смерти, герр Ландерс и герр Ридель. Я сильно заикался. Мне хотелось начать выть от безысходности и несправедливости! — Имя? — Тилль Линдеманн, 28 лет. Он должен быть в базе, он раньше судим был. — По какой статье? — Убийство. — Оооо! Убийство! Олли, забей, посмотрим, что там за страсти. Высокий вышибала сел за огромный компьютер, начиная что-то нажимать. Через 20 секунд, которые мне показались часом, он все же подал голос: — Тилль Линдеманн, 04.01.1963, не служил, был чемпионом сборной ГДР по плаванию, ляляля…а, да, судим, убийство, особо тяжкое. Должен был отсидеть 10 лет, но сильно сократили с 10 до 3. Доказали, что эта вся муть произошла в результате самообороны. На свободу вышел в 21 год. Но все равно стоит на учете, как мутный тип, потому что захерачить 40 летнего мужика двумя цветными карандашами… Узнаешь? Ко мне повернули компьютер и я сразу узнал Линдеманна. Ему было лет 18 на этой фотографии, широкие распахнутые глаза, полные страха и ярости одновременно. Я бы сказал, что это был несколько сумасшедший взгляд. Его фото в профиль показывало, что Тилль улыбается. На это раз уже взгляд более осмысленный, даже веселый. Я сел на пол камеры, спрятав лицо в руках и шумно выдохнув. — Эй, ты в порядке? Мы можем его найти в городе, но нам нужно знать, кем ты ему являешься. — Очень близкий друг. — Очень близкий? — Да. Друг. — Понимаешь, что выпустить мы тебя не можем отсюда? — Да. — Только через два дня. — Да. — Мы составим протокол. Тоже будешь в базе данных. — Да, герр Ландерс, я понимаю. Делайте свою работу. Но я могу ему позвонить? Черт, я не знаю номер. Полицейский покачал головой, одарив меня взволнованным, нахмуренным взглядом, после чего ушел. Земля, казалось, ушла у меня из-под ног, я понимал, что проваливаюсь в пьяный, нервный сон, и единственное, что мне довелось услышать — то, как герр Ландерс что-то говорил своему коллеге. *** Проснулся я от того, что меня пихнул в бок один из сокамерников. Старый, уже опухший от спирта, но единственный «добрый» из всей этой остальной буйной шайки. — М? — Вставай, очкастый, твоя пропажа нашлась. Я резко очнулся, не веря своим глазам. Тилль, собственной персоной, о чем-то говорил с полицейскими. Вид у него был ошарашенный. Заметив меня, Линдеманн резко подлетел к камере, садясь на корточки, потому что я все еще валялся на полу, как мешок с мусором. — Лоренц, какого черта ты вытворил? Ну, уехал я, и что? Пиздец! — Эй! Без выражений там. Ридель ел чипсы, внимательно наблюдая за нами с «кирпичным» выражением лица, а вот Ландерс напротив, таращился на нас так, будто смотрел Санта-Барбару. Иронично, смешно, печально. — И что? Я тебе объясню потом «и что», мудак ты непонятный, блять, — я произнес это уставшим, ленивым голосом, но мой взгляд показывал всю ту бурю, что творилась сейчас на душе. Наверное, Линдеманн не ожидал услышать из моих уст столько сквернословия, потому что его лицо стало еще более ошарашенным, чем до этого. — Я понимаю, что тебе похер на меня, но мне — нет. — Ему тоже нет, он за тебя залог внес, глиста, — хмыкнул Ридель, с хрустом закидывая в рот горсть сырных чипсов, запах от которых стоял по всему отделению. Пришла моя очередь удивляться. Пока Ландерс не подошел и не открыл дверь. — Если вдруг начнете страстно выяснять свои отношения, то постарайтесь это делать не здесь и без кровищи, ок? А то это уже грозит не обезьянником, а годом исправительных работ, для тебя, маньячелло, тем более. Тилль опустил голову, хмуро кивнув, а я с наслаждением покинул это отвратительное пристанище. Боже, вся моя одежда провоняла всем, чем только можно! Это было видно по исказившимся лицам Линдеманна и Ландерса, которые стояли рядом со мной. — Спасибо, — буркнул Тилль, взяв меня под локоть. — Да всегда пожалуйста. Мне бы таких «очень близких» друзей! — фыркнул этот прекрасный низкорослый человек. *** Когда мы покинули комнату, то первое, что я сделал — взял Линдеманна за руку и потащил в сторону кладовой уборщика, к счастью, открытой. В туалет идти не хотелось, потому что там было много людей, часть из которых — представители правоохранительных органов. Я захлопнул кладовку, резко вжав Тилля в стену. Сверху откуда-то свалилась упаковка с тряпками, прямиком мне на голову, но я не обратил на это внимания. — Что ты творишь со мной?! Тебе совсем наплевать на меня? Зачем тогда было это все начинать?! — я шипел, стараясь говорить не слишком громко. Линдеманн никак не сопротивлялся, лишь смотря на меня злым, прищуренным взглядом. Он мог бы отправить меня в нокаут. Я это понимал, Тилль это понимал. Но который по счету это подобный случай, когда моя туша остается в целости? — Не молчи! Уехал, ничего не сказал. Мы с тобой попрощались нормально, а потом ты пропал. На гребенные три недели! Это почти месяц! Я сильнее сжал пальцы на плечах Линдеманна. Одна моя рука легла ему на бедро, довольно грубо схватив. Тилль снова ничего не сказал. Лишь сильнее прищурился, поиграв желваками. — Зачем это было все начинать? Сколько ты мне будешь еще трепать нервы?! Либо расстаемся, либо ты становишься нормальным человеком, который знает, что своего партнера надо уважать. Думаешь, что можешь мной крутить, как хочешь? Что можешь пропадать на хренову тучу дней, не ставя меня в известность? Я думал, что с тобой случилось что-то плохое, Линдеманн. Я люблю тебя, блять, люблю! И ты мне сказал, что это взаимно. У нас развивается все быстро, я понимаю, но никто, вроде не против. Или против? Почему ты мне ничего не говоришь? Ты мне не доверяешь? — Нет. — Почему?! — Ты говорил с Рихардом. Он рассказал тебе про тюрьму. Ты мне не позвонил после этого. — Я…Тилль, я не поверил Круспе. Не хотел делать поспешных выводов, сразу вытаскивать из тебя щипцами правду, которая может оказаться ложью. Я знаю, что ты плохо общаешься с Рихардом. — Потому что он рассказал о том случае моей жене, после чего я остался один. — Что? — Неле осталась со мной лишь потому, что я выиграл в суде, не более. Говорить об этом я не хочу. Я решил, что ты бросил меня или относишься уже не так, как прежде, вот и уехал. Подальше от вас всех. Он так легко пожал плечами, смотря на меня равнодушно-враждебным взглядом, что мне стало стыдно. В праве ли я был кричать на него, не разобравшись? А если бы не кричал и не устроил сцены с обезьянником, может, Линдеманн бы и не отреагировал на меня вовсе. — Тилль, за что ты убил дядю? Почему карандашами? Скажи сейчас. — Под рукой ничего не оказалось другого, а карандаши были острые. За домогательства. К моей сестре и ко мне. Я не хотел его убивать, попал не туда, куда целился. Я ошарашено уставился на Тилля, тут же убирая руку с его бедра, про которую уже забыл. Ему точно это было неприятно. Черт, да это никому не приятно! Что со мной за дерьмо происходит? — Извини меня. Видимо, у меня поехала крыша, Пон… Тилль, — я тяжело вздохнул, опершись лбом ему о плечо. Крепкие руки, по которым я так соскучился, мягко легли мне на спину, а после я почувствовал, как меня гладят по волосам. — Я никогда не вылезал дальше той клоаки, где живу. У меня не было проблем. А тут такое все, разом. Прости, что я так бурно это все воспринял. — Я на тебя и не обижался, Флаке. — Флаке? — Да. Это мне нужно извиняться. Невероятно мягкие, такие родные и желанные губы прижались к моим. Так по-идиотски счастливо, я себя еще никогда не чувствовал! *** — Я не хочу больше лезть на эту лошадь! — Папа! Осенью, оказывается, на конюшне очень красиво и уютно: листья лежали вокруг разноцветным покрывалом, дети и взрослые резвились, а я просто наслаждался тем, как Тилль пытается все-таки оседлать коня. Тот самый конь породы Пинто, по кличке Саша, оказался очень терпеливым и сильным, так что Линдеманна, который уже пятый раз пытался на него забраться, как обезьяна по лиане, выдержал без проблем. Неле, которая уже довольно мастерски научилась кататься на пони, смеялась над неповоротливым отцом, а я любовался этим зрелищем, как придурок. — Лоренц, прекрати пускать слюни и помоги мне! — Ты и сам прекрасно справляешься! — Прекрасно! Действительно! Герр Лоренц, Вы –хреновый наставник!!! — Боже, ладно, иду, не ори. Я подошел, толкнув Тилля в зад, чтобы тот смог наконец перекинуть ногу. — И что ты вцепился в Сашу руками и ногами? Это тебе не Мэрилин! — На всякий случай. — Подвинься. — Чо? — Подвинься, говядина неуклюжая. Я забрался на Сашу, усевшись позади Линдеманна и, взяв поводья в руки, дал коню понять, что можно идти. Мы неспешно гуляли по каменной дорожке, Тилль лениво оперся спиной о мою грудь, а Неле шла рядом, весело смеясь. Наконец-то, я счастлив.