А если это любовь? (LoveByChance)

ГлаваХХХV (чистыйфик — просто захотелось) — Up and down — заключение…       Когда наутро молодой господин младший наследник приоткрыл глаза, прямо у него перед носом на подушке покоилась смешная, блаженная, сонная мордочка.       Тин потянулся, вздохнул, неохотно покидая волшебную страну Снов, задумчиво дунул в нос спящей мартышке, не желая в одиночестве возвращаться в этот бренный мир.       Кан сердито засопел носом в подушку, приоткрыл один опухший глаз и пробурчал невнятно:       — Чё ж ты такая ранняя пташка? Не спится ему…       Тин рокотнул смешком — хрипло, низко, довольно:       — Воспитание закрытой школы оказывает влияние на всю твою жизнь.       Недовольный мартын лениво окрысился:       — А я тут при чём? Я по закрытым школам не шастал и в дипломаты не собираюсь.       — А ты моя пара. Так что привыкай. Теперь так будет всегда.       — Неее, если так будет всегда, я лучше останусь без бойфренда, — решительно возразил Кан, с головой укутываясь в одеяло и прячась от наступающего дня в блаженной темноте постели.       Тин опять улыбнулся — и еле слышно прошептал:       — А я люблю тебя.       Пауза.       Тихое сопение — потом из-под одеяла осторожно высунулся курносый нос, за ним вновь показался поблёскивающий в полумраке глаз:       — Ась?       — Я ничего не говорил.       — Как это не говорил? Неправда!       — И что я сказал?       — Ах ты ж хитрюга! — одеяло решительно слетело с взлохмаченной головы, буйный обладатель которой явно постепенно выбирался из сонной, блаженной одури. — Ты и сам знаешь, что сказал. Повтори немедленно!       — Понятия не имею, о чём ты…       — Ты сказал… ты сказал… ты сказал… — взлетевший было ввысь голос становился всё тише и застенчивее, не решаясь проговорить те волшебные слова, которые голосовладельцу так хотелось услышать вновь, — да ладно, забей!       Мартын крутанулся прочь, но Тин тут же мягко, но крепко обхватил его руками и прошептал в самое ухо:       — Я сказал, что люблю тебя.       Кан извернулся ужом и тут же уткнулся носом в гладкую белую грудь, запыхтел, завозился, устраиваясь в объятиях своего любимого поуютнее — и обрушил на не ожидавшего такого коварства леопарда внезапный вопрос:       — А когда?       — Что когда?       — Когда ты понял, что любишь меня?       Умеет же мартышка с утра пораньше озадачивать…       Тинуужасно захотелосьпрофилонить, отвлечь мальчишку — и он уткнулся ему в волосы, легонько целуя лохматую макушку и потираясь подбородком, как кот, оставляющий метку на любимом хозяине, но не тут-то было.       Пробуждённый мартын явно настроился на разговор по душам — и настойчиво ждал ответа.       Когда? Когда же я понял, что влип?       Сколько раз Тин сам пытался ответить себе на этот простой вопрос — и всегда безуспешно. Он хорошо помнил, как неприятен ему был этот нищий пацан в самом начале, какое стойкое презрение вызывала в нём его бедная одежда, его грубые замашки, неотёсанные манеры, просторечный язык.       Когда же всё переменилось?       Недавние события чередой побежали перед глазами глубоко задумавшегося парня, яркие вспышки памяти рождали перед глядящими в себя глазами отчётливые картинки.       — Знаешь, мне кажется, что это произошло тогда, когда ты мне врезал в первый раз. Там, на футбольном поле. Помнишь?       Ещё бы мартышка не помнила… Кан утвердительно фыркнул.У него потом кулак неделю болел, пальцы плохо сгибались. Хорошо стукнул. От души!       — А почему именно тогда? Ты мазохист, что ли?       Тин неуверенно повёл плечом:       — Не знаю. Может, потому, что никто не осмеливался мне противоречить раньше. Втихую делали, конечно, разные гадости, но так открыто… Твоё нападение меня сразило своей внезапностью и беспощадностью. И после этого я стал тебя замечать. Ты для меня стал… эдакой занозой…       — В заднице?       — Ха-ха! Нет. Пока в пальце. Но всё равно я не мог уже тебя игнорировать.       — А в тот день?       — В ТОТ? Ты тоже называешь его ТОТ день? — Тин встрепенулся, с любопытством пытаясь заглянуть в лицо собеседнику.       Кан вскинул на него удивлённые глаза, вспыхнул улыбкой — и кивнул:       — А ты тоже?       Да, ТОТ день, день их первого поцелуя хранился в душе у обоих на особой, тайной полочке, он переменил в их жизни многое, если не сказать«всё».       — Но скажи мне — ты как додумался только поцеловать меня, а не шмякнуть?! Как тебе это в голову пришло? Разве крутые пацаны так делают? Или ты до этого уже с мужиками целовался?       — Ещё чего! — рык леопарда был так свиреп, что Кан тут же поспешно уткнулся носом ему в ключицу и щекотно пробежался по ней губами — не злись, не злись…       И только после того, как леопард перестал злобно фыркать и неровно задышал сквозь тайную улыбку, допрос продолжился:       — Но как же ты тогда осмелился?       Тину живо вспомнилась залитая солнцем парковка перед инженерным факультетом и нахальная встрёпанная фигурка, бросающая в него жалящие упрёки, вспомнилось охватившее его белое бешенство, толкнувшее вперёд, дикое желание заткнуть злоязычный рот — и почему-то вместо кулака навстречу наглому парню рванулись жаждущие губы — где ночевала в этот момент его логика?       — Не знаю. Просто ты сказал «нелюбимый» — и меня словно током шибануло. Переклинило. Знаешь, я думаю, что уже в тот момент хотел перестать быть «нелюбимым» для тебя. Просто не понимал этого. Потому что когда я коснулся твоих губ, я словно потерялся, выпал из реальности. А ты?       Оба словно окунулись в давно прошедшее мгновение — и прерывистый вздох сотряс две груди одновременно. Кан задумчиво хмыкнул и, щекотнув горячим дыханием белую кожу, признался:       — Я вообще был в шоке. Главное, понимал, что так нельзя — но не мог шевельнуть даже пальцем. До сих пор не пойму, почему я тебе тогда не вмазал. Знаешь, как я потом себя за это ругал? Планировал отловить тебя где-нибудь в тихом уголке и отлупить хорошенько. Но не срослось…       Звучащая в голосе Кана искренняя досада вызвала приступ бешеного хохота у хозяина дома, изумив чистосердечную мартышку своей неожиданностью:       — Ну и чего ты ржёшь? Конечно, я не мог тебе этого простить. Ты украл мой первый поцелуй!       — Не украл, а взял по праву! — наставительный тон красавчика внезапно взбесил собеседника — и Кан одним лёгким борцовским приёмом оказался сверху, придавив леопарда всем своим тренированным телом:       — Ах по праву?! Ну ты и наглец!       Наша мартышка была грозна и свирепа, но… недальновидна…       Ибо после ночной схватки оба уснули в постели так, как были… то есть голышом.       И сейчас, притискивая к кровати парня под собой, он внезапно осознал свою наготу, открытую коварным приставаниям противника.       А хитрый леопард тем временем перехватил следовательскую инициативу на себя:       — Теперь твоя очередь сознаваться. А ты когда понял, что… неравнодушен ко мне?       — Ээй, Тин… кончай… убери немедленно свои лапы от моей задницы… я сказал, убери сейчас же… ооой… я не буду отвечать, если… ооххх…не уберёшь… аахх… я не буду…       Шантаж оказался удачным — Тин неохотно переместил руки с пухлых мартышкиных булочек на поясницу, удерживая, однако, попавшего в западню зверя в той же позиции:       — Ну?       — Что «ну»?       Леопард коварно ухмыльнулся — и длинные пальцы вкрадчиво поползли обратно по направлению к…       Мартышка понятливо затрясла головой:       — Всё-всё… понял-понял… Когда я в тебя влюбился?       И Кан задумался. Он думал так напряжённо и долго, что Тин, успев соскучиться, вновь начал легонько поглаживать нежные полушария, стискивая осторожно то одно, то другое, не пересекая, однако, установленных границ.       — Я сейчас думаю, что довольно быстро. Просто я не хотел принимать то, что со мной происходило…       Задумчивая фраза, выданная мартышкой с тяжёлым вздохом, отвлекла принца от его легкомысленного занятия.       — Мне казалось, что какая-то удавка стягивается вокруг моей шеи и заставляет делать то, чего я не хочу. Я словно терял себя, подчиняясь каждый раз твоим требованиям. Мне и нравилось то, что я с тобой делаю — и злило меня ужасно! А когда я взбесился после рассказов Лимон про тебя и Пита… Помнишь наш разговор по телефону?       Ещё бы леопард не помнил… Эта сцена ревности врезалась ему в память каждой интонацией, каждым обвинением, брошенным ему взбешённым мартыном… Именно тогда он поверил в то, что пора продвигаться дальше… и страшно ошибся…       А мартын между тем продолжал:       — Мне было тогда так больно. Так неожиданно горько… Как же правильно ревность называют «уксусом» — словно и правда наглотался этой отравы, и она прожигает тебя изнутри. И я тогда решил — всё. Не хочу больше! Ведь как весело дружить с ребятами из команды! Почему с тобой так нельзя? И когда ты отказался тогда… на парковке… я так растерялся…       Оба замерли. Этот день оба стремились загнать в самый тёмный уголок памяти — слишком тяжёлые, пугающие чувства пережили они тогда.       Задетая гордость, ярость, гнев, страх, отчаяние, горечь, тоска, ужас от невозможности вернуть всё вспять…       Лицо Тина замкнулось и побледнело, а мартышка отчаянно прикусила губу. Ещё ни разу с того дня Кан не решился спросить своего парня о том, что произошло с ним на дороге — но сейчас…       — Тин… Твой Порше? Как это случилось? Ты хотел… хотел…       Кан не мог выговорить то страшное, что теснилось у него в голове при мысли о таинственной автоаварии, поспешно замятой средствами массовой информации.       Тин стиснул своего парня в железных объятиях так, что тот охнул, и отрицательно мотнул головой:       — Не думай ни о чём. Я сам был виноват! Нельзя было тебя торопить. Во мне говорили гордость и самолюбие, а не любовь. Так что извини… и забудь…       — НЕТ! — Кан резко вскинулся и запечатал рот Тина жарким поцелуем, потом слегка куснул его и тут же зализал укус горячим языком:       — Извини, я не хотел делать тебе больно. И тогда, на парковке тоже. Я не ожидал, что ты так отреагируешь. Какой же я был ужасный дурак…       Мальчишки судорожно вцепились друг в друга и замолчали, каждый переживая зановокошмарные, опустошённые дни, последовавшие за их глупым разрывом.       Потом Кан глухо пробормотал, пряча лицо на груди своего парня:       — Я бы обязательно к тебе подошёл, если бы ты был один. Но ты ходил везде с этой девицей… Как же я её ненавидел! Она такая красивая… Кстати, где она теперь?       Тин высокомерно вздёрнул царственную бровь:       — Понятия не имею.       Крепкий кулак предупреждающе упёрся ему в плечо:       — Имей в виду, пусть ходит со своей красотой где-нибудь подальше! Я около тебя ни одной юбки не потерплю.       — А штаны? — глаза леопарда блеснули усмешкой. И тут же ему прилетело по уху:       — Не вздумай тут шутки со мной шутить! Я ужасный собственник. Никаких юбок — и никаких штанов. Понял?       Тин немедленно скорчил покорную физиономию и чмокнул своего сурового повелителя в широкий нос:       — Понял-понял. Что ж тут непонятного? Мне-то можно штаны носить? Или уж сразу в набедренной повязке ходить? Как белая господина прикажет?       — Ты у меня вообще будешь в скафандре ходить — после того, как я вчера насмотрелся, что ты умеешь вытворять. Стриптизёр хренов! Кстати, это откуда у тебя такие навыки?       Грозовые раскаты в голосе Кана набирали обороты — и леопард поспешно заюлил хвостом, стремясь умилостивить сердитого Царя обезьян:       — В интернете видел.       — Ага, конечно. В инете. Так я тебе и поверил… Небось, в публичном доме? Признавайся немедленно…       Тисканье и трёпка набирали обороты, разбушевавшийся обезьян щипал и мял своего парня так, что тому оставалось лишь терпеливо кряхтеть, перехватывая наиболее болезненные щипки и фальшиво-невинно оправдываясь:       — Нет-нет… честно-честно… просто смотрел один ролик… случайно… давно… ещё в Англии…       — И там девица такое творила? Да? А ты, небось, сразу и возбудился?! Почему запомнил?       — Кааанталуууп… — подхалимски-жалобнопроныл растерянный леопард, не зная, как лучше загладить собственное излишне удачное эротическое шоу. — Ну, я же жил раньше… до тебя… я же не могу выбросить всё, что знаю, из головы… тем более, — он хитро уставился на раскрасневшуюся сердитую мордочку над собой, — тебе же понравилось?       — Ещё бы не понравилось… — тяжёлый подтверждающий вздох сотряс тельце мартышки, прокатив зябкую дрожь в животе зажатого снизу леопарда.       Как же любил Тин своего прямодушного мартына за его откровенность! Эта простая душа рождала в нём удивительное чувство покоя и уверенности, чувство стопроцентной надёжности, непоколебимой уверенности в его честности, и он осмелился вновь вернуться к их последней серьёзной ссоре:       — Ты больше не сердишься на меня за тот наш… разговор? После которого ты сбежал от меня?       Мартын замер, вольготно расположившись на широкой сильной груди, опершись подбородком на сложенные лодочкой руки и уставившись пристально прямо в неуловимо напрягшееся лицо:       — Когда ты меня сучкой обозвал?       Краска обварила Тина кипятком от лба до ключиц, губы задрожали, но Кан успокаивающе, ласково провёл по ним грубоватым пальцем, щекоча нежную поверхность шероховатыми подушечками:       — Не бери в голову. Проехали уже. Тем более, что…       И широкая ухмылка украсила повеселевшую мартышью мордочку, а курносый нос строптиво задрался вверх. Тин, понимающий, на что намекает гордый представитель человекообразных, немного смутился, но не мог упустить момент и не разузнать тревожащие его с того мрачного вечера подробности:       — А как ты тогда сбежал? Куда делся?       — В смысле? — Кан казался озадаченным.       — В смысле что моя охрана так и не поняла, как ты смог покинуть поместье.       — ТАК ТЫ МЕНЯ С ОХРАНОЙ ЛОВИЛ, ПОДЛЫЙ АРИСТОКРАТИШКА???       Ооой…       Сам того не желая, Тин встрял в новую бурю. Но некоторые навыки обращения со своим строгим любовником, уже освоенные на протяжении последних недель, позволили ему применить метод, позволяющий избежать тяжёлых пенитенциарных последствий. Поэтому хитрый леопард скроил самую умильную мордочку, какую только мог, выпятил губки в просительной гримаске и преданно ткнулся носом в лежащие на его груди мартышачьи лапки.       — Ох же ты и хитрозадая тварь, Тин… — Кан не мог сдержать смеха от этого представления и вновь расслабился, растекаясь пластилином по горячему мускулистому телу подлизывающегося бойфренда. Как же хорошо, как комфортно, как уютно…       — Не буду я тебе ничего рассказывать. Вдруг опять придётся сбегать…       Тин замер, уставившись неверяще в прячущие усмешку глаза, потом покачал головой и строго, очень серьёзно попросил:       — Кан. Пожалуйста. Пообещай мне. Никогда. Никогда так больше не исчезай. Я ведь чуть не умер от ужаса, когда понял, что не могу найти тебя.       Тот охвативший его холод одиночества, пустынное футбольное поле и своё отчаяниене забыть нашему аристократу вовек…       — Некоторым задавакам полезно поволноваться, — удержаться от подколки мартын, конечно, не мог, но, тронутый серьёзным, тревожным, требовательным выражением лица своего парня, добрая душа не мог оставить его в сомнениях:       — Не думай больше об этом. Я тебе обещаю. Ты всегда будешь знать, где я и что со мной. Я теперь твой.       И, чтобы развеять печаль, охватившую парней от тяжких воспоминаний, он лихо ёрзнул, притеревшись бёдрами поближе к паху Тина.       Хитрый мартышкин манёвр не остался без высочайшего леопардовского внимания. Большое, сильное тело парня снизу замерло, а потом вдруг начало медленно, плавно, ритмично колыхаться, заставляя лежащего на нём мальчишку синхронно совершать колебательно-поступательные движения.       Сначала Кан захихикал и попытался соскользнуть со ставшего неустойчивым пьедестала, но крепкие руки, вцепившиеся ему пониже спины, удержали его на месте.       — Тин! Ээээй… Тииин… отпуссти… ну же… эээй…       Тин, надменно прикрыв глаза, задрал вверх подбородок, невозмутимо продолжая свои упражнения, плавно изгибаясь, как огромная сытая змея, покачивая на себе безуспешно пытающуюся отцепиться мартышку.       Ах ты ж гад какооой…       Живот скользил по животу, грудь по груди, соски задевали соски, члены толкались между телами — и от каждого этого столкновения жаркие всполохи пронзали изнутри обоих, заставляя вжиматься друг в друга сильнее и сильнее. Головы кружились, щёки горели, Кан уже сам толкал бёдрами вниз вздымающее его тело, уже сам крепко впивался в плечи, чтобы не соскользнуть. Он стонал, не замечая этого, вызывая на надменном лице снизу такую повелительно-высокомерную, такую искушающую, такую крышесносную усмешку, что её хотелось одновременно и слизнуть жадными губами — и прибить жестоким кулаком. Но хриплое дыхание, рвущееся с повелительно кривящихся губ, неопровержимо свидетельствовало о том, что нижний получает от процесса не меньшее, если не большее, удовольствие — и осознание этого смиряло уносимую штормом страсти мартышку с тем, что сейчас он был явно слабее своего соперника, подчиняясь его властной ауре.       — Оооо… Тиииинннн… Ооооо…ааааа…       Стоны — страстные, горячие, молящие — разносились по залитой утренним солнцем огромной спальне, Кан, зажмурив глаза и запрокинув голову, уже сам вертелся ужом, извиваясь на поджаривающем его теле, и Тин теперь, смеясь, только старался удержать его, чтобы тот не свалился с него, время от времени поощряюще подхлёстывая свою пылкую мартышку по рвущейся вверх вертлявой заднице. От каждого этого хлёсткого шлепка Кана подкидывало ещё круче, прижимала к паху нижнего ещё плотнее, из горла рвался высокий, жалобный визг — на который Тин отвечал совсем уже горловым, хриплым хохотом.       — Ах! Ах! Ах! Ах ты… Твоююю ж маааать!       Пытаясь приглушить дикие крики, Тин сунул обезумевшему мартыну в рот большой палец — и тот, мертво стиснув челюсти, заглушённо взвыл — и забился в пароксизме оргазма…       Потный, липкий, задохнувшийся — Кан с трудом обнаружил себя всё там же — на широкой груди своего парня. Он воздел к любимому лицу ошалелые глаза с отяжелевшими веками — и встретил взгляд, горящий гордостью и нежностью:       — Боже мой, Кан… какой же ты… ох…тельный…       И Тин поднёс к его губам кровящий большой палец с отчётливыми отметинами клыков.       Кан с ужасом глянул на тяжёлые алые капли, ползущие по белоснежной коже:       — Эээ… это я?.. извини… я не хотел…       Хриплый шёпот с трудом рвался с онемевших губ.       Тин отрицательно покачал головой и внезапно сунул укушенную часть тела прямо к губам своего бешеного любовника:       — Соси.       От этого приказного, надменного тона Кан тихонечко заскулил, как провинившийся Гуччи, и сначала покорно начал слизывать солоноватые, тяжёлые капли, а потом вдруг коротко застонал и, жадно обхватив полными губами пострадавший от его жестокости палец, засосал его глубоко в полость обжигающего рта, не сводя виноватых, умоляющих о прощении глаз со своего снисходительного повелителя.       И от этогозрелища — робко сосущего его палец, виновато лупающего глазищами взъерошенного мартына — леопарда пронзила молния, ему почудилось, будто эти полные, нежные, пылающие губы приникли и терзают не его руку, а гораздо ниже — и мощнейший оргазм сотряс всё его тело.       

***

      Когда парней попустило повторно, солнечные лучи устали пялиться на них и уже уползли прочь из комнаты — спасительный полумрак прикрыл поле любовной битвы. Очнувшиеся от сразившего их внезапного сна, мальчишки заворочались, чувствуя, как житейские потребности вступают в свою законную силу.       — Чур я первым в душ! — привыкший бороться за жизненные блага мартын оказался более проворным и выскочил из кровати пробкой.       Молодой господин только тяжело вздохнул, заведомо проигрывая неравную битву.       Глядя вслед своей любимой заднице, сияющей белизной и алеющей следами его жадных пальцев, он только бросил строго:       — Полотенце возьми!       Кан, обернувшись на пороге, вильнул насмешливо бедром, прицокнув языком:       — И не подумаю. Буду ходить голым! Мне так больше нравится…       — Ах ты ж…       Увидев, что высокий парень угрожающе заворочался на постели, лохматый громко заржал и поспешно нырнул рукой в комод, где, как его уже давно поставили в известность, хранился запас полотенец.       А Тин, бессильно откинувшись обратно на подушки, позвал его драматическим шепотом:       — Кан…       —Ась?       — Я не хочу больше затыкать тебе рот, когда занимаюсь с тобой любовью. Поэтому я принял решение — завтра снимаю апартаменты. И ты переезжаешь вместе со мной.       Кан на секунду замер в тёмном проёме двери — белокожий, стройный эфеб, гордый разворот плеч, тонкая талия, длинные ноги — вызвав у Тина непроизвольный жадный вздох, а потом бросил через плечо:       — Ну, если ты сумеешь уговорить мою матушку… Тёщей ей быть ещё не приходилось… Или свекровью… Пусть сама решает…       И с довольным ржанием скрылся в дверях ванной.       А Тин устало рухнул на кровать, покачивая головой и расплываясь в глупой, широкой, счастливой улыбке.       Что ж.       Главный барьер взят.       С женщинами же ему всегда было гораздо легче договориться.       Что бы ни ждало их пару в будущем, они пойдут к нему вместе.       А ведь это совсем другой коленкор, дорогие мои читатели!       

***

      И на этом мы покидаем наших студентов Тина и Кана, предоставляя их предначертанной им радужной судьбе! И встретимся с ними вновь, чтобы заглянуть, что ждёт их в далёком совместном будущем. Усыпано ли оно розами — или протыкает крючковатыми шипами.       Вы на что ставите?       Знаете, как решали по окончании боя судьбу поверженного гладиатора зрители в древнем Риме? Палец вверх — жизнь, палец вниз — смерть.       Так uрили down? Жизнь или смерть? Любовь или равнодушие?       Всё? Вы выбрали?       Вот и проверим, умеете ли вы ванговать.😊       До встречи!       

§§