Сдвоенный

      Уильям всегда был тихим и замкнутым ребёнком.       Даже слишком для своих шести лет.       Венди это хорошо знала, как и остальные медсёстры. Мальчик никогда не создавал проблем: всегда делал, что скажут, не капризничал, не перечил, не спорил. Не говорил ни с врачами, ни с другими детьми.       Поэтому никто не ожидал, что ребёнок, отличающийся только излишним послушанием да редким рисованием страшных картинок, шагнёт из окна. О, это было страшным зрелищем, которое явно породит множество слухов, проверок, в очередной раз запустит механизм бюрократии… Все будут подозревать плохое обращение с ребёнком и ещё Бог знает что. Венди, будучи одной из немногих неудачников, которым довелось смотреть на рисунки маленького пациента, лишь догадывалась, что Уильяма довели бесконечные кошмары, которые он переносил на бумагу. Может, своим шагом он надеялся прекратить их раз и навсегда?       Она была рада, что он всё-таки не умер. Даже ничего не сломал, отделавшись несколькими синяками да глубоким обмороком. Вот-вот должен был прийти в себя. Всё же хорошо закончилось, так ведь?..       Когда ребёнок наконец открыл глаза, лицо Венди озарила почти искренняя улыбка.  — С пробуждением, Уилл! И тут же померкла, потускнела, сменившись замешательством. Мальчик совершенно не узнавал её. Не узнавал обстановку, которую впервые осматривал с каким-то отчаянным любопытством, не узнавал саму Венди, смотря на мир донельзя отчаянным взглядом. — Что-то случилось, Уилл? Что-то болит? Мальчик не ответил, с явным трудом отвернувшись к стене. Венди тихо вышла, направляясь к кабинету его лечащего врача: мальчишка вёл себя ненормально, вдруг это последствие падения? Это же может быть опасно! …Как только дверь за спиной медсестры закрылась, мальчик перевёл взгляд на свои руки. Попытался сжать ладони в кулаки, поднять, сцепить в замок. Каждое движение давалось с трудом, едва ли не по миллиметру. Ребёнок, которого когда-то звали Уильям, тихо всхлипнул. Даже это теперь давалось с трудом, чуть ли не с боем. Когда врач вошёл в кабинет, Уильям плакал, отчётливо понимая, что обратно ничего не вернуть.