Пробуждая нежность

      После занятий Кацуки уже по обычаю направляется в тренажерный зал — необходимо хоть немного отвлечься и занять себя. Идея заглянуть в учительскую в надежде на хоть какие-то новости уже не кажется ему такой уж хорошей. Ничего действительно важного ему всё равно не поведают, это теперь ясно как день. Но сидеть сложа руки не получается, а чувствовать себя беспомощно до тошноты противно.       Кацуки бредет по опустевшим коридорам, погрузившись в собственные мысли, и не сразу замечает, что за ним идет кто-то еще. Преследователь даже не собирается скрываться, Шинсо тот еще псих, от таких как он ничего хорошего ждать не стоит. Кацуки встречает его в зале, готовый к драке, но попадается на крючок чересчур легко, и гадкое чувство досады успевает ощутимо кольнуть эго. Расслабленные пальцы, секунду назад яростно сжимавшиеся в кулак, не шевелятся; напряженные, готовые к драке, руки безвольно повисают по бокам как у тряпичной куклы. К горлу подступает отвратительный панический ком.       — Не бойся, причинять тебе вреда я не намерен. По крайней мере, пока что.       Голос звучит со всех сторон, спокойный и уверенный, он плавно растекается в сознании Кацуки, словно мед — липкий и вездесущий, затекая в самые дальние уголки и располагаясь там как у себя дома. Ком сушит и саднит горло. Кацуки видит, как ублюдок подходит ближе, вставая почти вплотную, и темные круги под его глазами выглядят зловеще.       — Интересно, что мне следует с тобой сделать?       Уголки тонких губ подняты в усмешке, а в глазах урода — самодовольство и триумф. Он несколько секунд с любопытством вглядывается в глаза, и Кацуки кажется, что его разглядывают под микроскопом. Желание убивать назойливо зудит под кожей.       — Первым делом, немного собьем спесь.       Импульс бьет по голове набатом, ноги подгибаются внезапно, и Кацуки оказывается на коленях прямо на полу. Растерянность за доли секунды превращается в жгучий стыд. Ублюдок наклоняется и смотрит сверху вниз, словно на букашку, которую наконец-то пришпилил булавкой. Кацуки нестерпимо хочется врезать, а лучше подорвать эту тварь собственноручно.       Пальцы Шинсо, холодные и уверенные, с насмешливой нежностью прикасаются к подбородку, заставляя запрокинуть голову. И в груди всё закипает от злости. Дыхание становится тяжелым и прерывистым, но тело остается неподвижным, и Кацуки вкладывает всю свою ярость во взгляд. Всё, что он может — это смотреть. Смотреть и ненавидеть.       Кацуки чувствует, как чужие пальцы спускаются вниз по шее, медленно, издевательски смакуя его унижение, и с умеренной, демонстративной силой надавливают на горло. Видимых следов не останется.       — Я могу сделать с тобой всё, что захочу.       Эта мысль проносится в сознании Кацуки отдельным, леденящим витком ужаса. Он пытается собрать всю свою волю в кулак, которого не может сжать, чтобы пошевелить хотя бы пальцем, но тщетно. Воля, его главный стержень, рассыпается в прах. Чужие мысли вплетаются в сознание и вторят, довершая его собственную, ту, что уже долгое время гудит в его голове неприятным фоном:       — Теперь, когда ты целиком и полностью под моим контролем, мне любопытно… На что ты вообще годишься без своих взрывных фокусов, мелкое ты злобное ничтожество? — последние слова он почти выплевывает. Пристальный взгляд Шинсо, полный презрения сверлит в нем дыру, а затем он подходит впритык, и довольно хмыкает:       — Где же заканчивается твоя гордость, омега?       Тело Кацуки вдруг начинает двигаться само. Его собственные руки поднимаются без его воли, ватные и непослушные, они тянутся к ублюдку, прикасаясь к мягкой ткани чужих штанов, и обе ладони медленно скользят от колен вверх. У Кацуки в ушах глухой звон, сердцебиение колотится бешено, и отчаянный вопль застревает в горле, сжатый тисками. Пальцы находят металлическую молнию на ширинке альфы. Обхватывают собачку.       — Хороший мальчик, — слова Шинсо обволакивают сознание, хлестко бьют под дых, и Кацуки чувствует, что задыхается, воздуха не хватает, ему хочется провалиться сквозь землю.       Его рука дергает собачку вниз. Резкий, грубый звук расстегивающейся молнии оглушительно громко раздается в мертвой тишине зала.       Лучше бы он умер.       В груди у Кацуки все сжимается в один тугой, болезненный ком. Он не может опустить голову, не может отвести взгляд. Он вынужден смотреть, как в глазах Шинсо отражается его собственное, жалкое и окончательно сломленное отражение.       Шинсо наклоняется и начинает копаться у Кацуки в куртке, достает из его кармана его же телефон, и яркий свет вспышки на миг ослепляет. Тело охватывает дрожь осознания, воображение рисует образ себя со стороны, униженного и растерянного. Тошнота мутит сознание.       — И ради этого альфы из-за тебя глотки друг другу рвут? — Шинсо нарочито раздосадовано вздыхает, возвращает телефон на место и резко хватает Кацуки за подбородок, сжимая челюсть, продолжая: — Ты считаешь себя сильным, но ты просто громкий щенок. Знаешь, что обычно делают с непокорными омегами? — он вглядывается в душу несколько секунд, Кацуки чувствует его запах, резкий и холодный — мокрый пепел и медь. Запах того, что выжжено дотла и больше не способно гореть.       — Многие на моем месте уже давно бы… Но ты не стоишь и этого. — Шинсо сжимает щеки Кацуки сильнее, брезгливо отталкивая от себя, прежде чем отпустить. Словно теряя к нему всякий интерес, он поворачивается и уходит, на ходу застегивая ширинку.       Кацуки слышит звук удаляющихся шагов, видит скрывающийся за дверью силуэт, а потом его резко отпускает, напряженное до этого тело падает вперед, расслабляясь и упираясь руками в пол. Кацуки ложится на спину, пытаясь отдышаться. Сколько проходит времени, пока он пялится в потолок, он не знает, голова кажется пустой и тяжелой. Мышцы немного ноют, в грудной клетке скопилась вся тяжесть мира. Кацуки слышит знакомый голос:       — Каччан? — плохо скрываемое волнение и беспокойство на лице Деку, склонившегося над ним.       — Не заметил, как ты пришел, — получилось лишь тихо прошептать, и Кацуки сглотнул, промачивая горло.       — Каччан, я почувствовал… мне просто показалось… ты в порядке? — он присел рядом, не переставая тревожно-изучающе пялиться.       Кацуки не знал, что сказать. Он не хотел говорить. Не хотел его видеть. И впервые не чувствовал ненависти, прямо сейчас он не чувствовал ничего. Тело словно так и осталось парализованным, и он на всякий случай поднял руку прямо перед собой, разглядывая, как пальцы медленно двигаются, сжимаясь в кулак. Воздух наполнился знакомым запахом, пряный, сладкий шлейф, имбирь и гвоздика, но теперь ненавязчивый и осторожный. Он укутал теплом, заполняя легкие и отгоняя внутреннее оцепенение. Кацуки знал, что это Деку, но все равно глубоко вдохнул, закрывая глаза и впуская в себя умиротворение.       — Что-то случилось? — задрот не унимался, нагло делая вид, что не пытается его успокоить, и это так в стиле Деку, что привычное раздражение вернулось в считанные секунды.       — Сделай одолжение, — его голос прозвучал хрипло. Он приподнялся, садясь, и посмотрел в это глупое, обеспокоенное лицо. — В следующий раз, когда почувствуешь эту… хрень, — он неопределенно вскинул рукой, не в силах подобрать слово для их связи, — просто не приходи. Ладно?       Не дожидаясь ответа, он встал и направился к выходу, оставляя Изуку одного в пустом зале. Ему нужно просто побыть одному.

***

      Уходя прочь по пустым коридорам, Хитоши Шинсо не видит перед собой ничего, торопливо перебирая ногами, словно от чего-то бежит. Он только что сделал то, что давно хотел — поставил Бакуго на место, но всё, чего он в итоге добился — только сильнее запутался. Он добирается до своей комнаты и запирается, отгораживаясь от внешнего мира. Бездумно бредет в постель и накрывается с головой одеялом. Всё зашло слишком далеко. И Бакуго здесь совершенно не причем. Бакуго просто бесил его своей уверенностью, которой у него самого никогда не было.       Хитоши всю жизнь приходилось доказывать, что он никакой не злодей. Да, он всегда делал вид, что ему всё равно, но каждое брошенное в спину слово долетало до него и оседало в голове. Раньше ему было достаточно и того, что он знает себя. А оказалось, в нем всегда была эта внутренняя неуверенность в том, какой он на самом деле. И теперь это преследует Хитоши в кошмарах. Вина и стыд съедают его изнутри. Он теряет над собой контроль всего однажды, и злодей внутри него побеждает. Он тысячу раз прокручивал произошедшее, то ли пытаясь найти оправдание, то ли просто наказывая себя этим из раза в раз. Самобичевание теперь его любимое хобби.       В тот вечер они не должны были встретиться. Они не могли встречаться как друзья. Ведь они не были друзьями. Они не были друг другу никем. Хитоши приложил к этому все усилия. Каминари перестал им интересоваться и лишь иногда улыбался издалека — неловко, но все еще ярко. И Хитоши начал скучать. Тоска по тому, что он так внезапно обрел и также внезапно потерял. Он думал, что почти смирился со своим положением, когда на самом деле готов был лезть на стенку. И ведь жизнь шла своим чередом, казалось, он сможет просто наблюдать на расстоянии, чувства скоро притупятся, станут обыденностью и исчезнут. Звучало как хороший план. Если бы только Хитоши знал, что он не в силах этому противостоять.       Псих — иногда говорили про него. Ему нет прощения и нет оправдания. Хитоши испортил всё собственными руками. Сейчас часть его ни о чем не жалеет. Дурная, животная часть его не испытывает даже мук совести. Пути назад нет. Содеянного не исправить. Он просто сделает все возможное и невозможное, если только Каминари ему позволит.       Несмотря на то, что это его первая влюбленность, и она просто снесла его вкупе с гормонами, это он натворил делов, за которые ему стыдно. Он сам во всем виноват. Но именно это помогло ему осознать одну важную вещь — Каминари не просто омега, он — смысл его существования.       Любовь стала для Хитоши неожиданностью. Он не был готов. Чувства появились внезапно, и, когда он осознал, что Каминари занят, пути назад уже не было. Эта любовь альфы, помноженная на истинность, свела его с ума. Он не мог признаться в своих чувствах Каминари, это безнадежно. Он не мог сделать ничего. Он пытался избегать его. Но быстро сдался, потому что слаб, потому что каждый раз, когда он делал вид, что ему все равно, в его душе образовывалась пустота. Иногда он даже сам верил, что разлюбил омегу, что наваждение ушло. Но эта глухая пустота, будто он не может чувствовать ничего, это онемение было подобно смерти. Только Каминари дарил ему чувства, только Каминари согревал его своим светом словно изнутри. Для альфы его истинный омега почти божество. Инстинкт велел ему поклоняться, носить на руках, беречь и защищать единственного омегу, с которым установлена почти мистическая связь на уровне душ и сущностей — альфы и омеги. Возможно, Каминари тоже это чувствовал, родственность души, возможно, поэтому он стал общаться с Хитоши. Но омега от альфы так сильно и явно не зависит. Омеги обычно не сразу осознают истинность, хоть и чувствуют ее неосознанно. И Каминари правда такой вот открытый искренний человек. Самое настоящее солнце.       И Хитоши было невыносимо его собственное положение. Он хотел бы боготворить своего омегу, но вместо этого лишь смотрел, как тот принадлежит кому-то другому.       Тренировки тогда были слишком тяжелые и изнурящие, и с приближением гона, его начал мучать голод и жадность. Гормоны взяли верх, и он сделал то, чего никогда себе не простит. Он использовал свою способность к гипнозу, заставив Каминари обнять его, и сам вжимал его парализованное тело в себя, безотчетно вдыхая запах своего истинного. Не было ни поцелуев, ни пошлостей. Только крепкие отчаянные объятия. Внутренний голод альфы до самой сути их связи, без возможности существовать вдали от него. Его чувства казались неуправляемыми. Хитоши хотел раствориться в нем как русалочка в морской пене, вот как ощущалась в тот момент его любовь, безграничная и бескомпромиссная. Всё это время боль сжимала грудину, застревала в горле, обжигала глотку, сжирала кислород. Но чувства лишь становились сильнее. Как перестать любить его улыбку? Как перестать думать о нем? Как перестать им восхищаться? И тогда, в том опустевшем коридоре под тусклым светом ламп, когда восхитительно родной запах омеги смешался с его собственным, Хитоши вдруг четко осознал тотальность этого чувства. Его невозможно вылечить, потому что это данность, как судьба, как гравитация. А затем осознал, что натворил, когда заглянул в глаза Каминари и увидел в них ужас. Его словно бросило в ледяную реку, он причинил омеге боль собственноручно, подавив его волю. Раскрыл свою настоящую, отвратительную сущность. Он сбежал, стыдясь себя и своего мерзкого поступка, оставив Каминари в полнейшем шоке.       Хитоши замкнулся в себе, снедаемый виной. Альфа внутри него с тех пор время от времени кричит и бьется в агонии, потому что хочет омегу себе. Внутри него словно есть существо, которое упивается этой болью. Оно выглядит как сумасшедший в психиатрической больнице. Оно рыдает и рвет на себе волосы, у него дикая ломка. Оно видит иллюзии, в которых омега рядом, представляет тепло его рук, засыпает с улыбкой на лице, видя его улыбающимся, а утром просыпается и снова бьется в истерике, потому что осознает, что рядом его нет. И никогда не будет.       А затем произошло чудо — Каминари сам пришел к нему, когда течка закончилась. Хитоши был подавлен виной и ошарашен тем, что Каминари пришел к нему сам. Он был безумно рад его видеть в конце концов. Он считал, что омега его возненавидит, но тот отчего-то сочувствовал ему. И тогда у Хитоши появилась надежда, что он сможет все исправить. Он не мог простить свой поступок себе, но ухватился за данную ему возможность как утопающий за соломинку.       И хотя они снова стали общаться, Каминари сразу сказал, что не хотел бы торопить события и давать ему ложных надежд. Хитоши, в сердце которого было столько любви и благодарности, что Каминари вообще с ним разговаривает, принял его условия полностью. Ведь теперь он мог рассказать омеге о своих чувствах. И он был готов ждать вечность. Альфа готов был стать кем угодно для омеги и сделать всё, что он ему скажет. Так он чувствовал. Может быть, у других истинных пар могло быть иначе. Хитоши было все равно, ему не с чем сравнивать.       Им пришлось заново познакомиться, заново научиться доверять, они снова общались как друзья, но произошедшее тенью висело над ними, как дамоклов меч, и оба страшились приближающейся катастрофы. Иногда Хитоши хотелось, чтобы Каминари перестал давать ему шанс, потому что боялся снова оступиться. Существо внутри него тогда начинало сжирать его сердце изнутри, и он не озвучил эту мысль ни разу.       И тогда Каминари сам предложил надеть ошейник. В этом жесте не было ни стыда, ни унижения — лишь ясная, трезвая практичность, которую он в нем ценил. Каминари не прятал свою природу, он просто принимал меры. Ради своего спокойствия. Возможно, ради них обоих. Эта простая мысль, эта забота вызвала такую благодарность, что ее было не выразить словами. Он согласился, конечно же согласился. Его согласие было продиктовано той самой надеждой, что сжигала его изнутри, — и тем же самым страхом. Он видел, что Каминари все еще запутан, разрывается между угасающими чувствами к Сэро и этой новой, всепоглощающей связью между ними. И эта неуверенность омеги сводила его с ума.       Больше он никогда не использовал способности на Каминари. Всё, что он мог себе позволить — это во время течки, с его разрешения, просто стоять рядом, погружаясь в его запах. И проверять, выдержит ли он.       Именно в один из таких моментов, хрупких и украденных у судьбы, вломился Бакуго. Со своим криком, своим взрывным презрением, своим наглым вторжением. Он всё испортил. И сейчас, глядя в потолок, Хитоши понимал: его ярость на взрывного омегу не была хладнокровным расчетом. Тот просто бесил его. С самого начала. Бесил своей уверенностью, своей силой, которую получил просто так, своим неумением держать нос подальше от чужих дел. А если уж Хитоши такой мудак, как все шептались за его спиной, если уж в нем действительно сидит этот злодей... то почему бы не сыграть эту роль до конца? Не проучить того, кто этого заслуживает?       Но Бакуго стал просто козлом отпущения. Удобной мишенью для всей накопленной злобы — на судьбу, на Сэро, на самого себя.