Пробуждая нежность

      Это просто смешно. Каждый раз, находясь в этой разношёрстной компании психопатов, Даби переминает внутри своей головы одну привычно ленивую мысль: какого черта он здесь забыл? Раздражение щекочет кончики пальцев и грозится вырваться, если не пламенем адским, то хотя бы слететь с языка парой колких фраз, едких и удушливых. Но лишь глубоко-глубоко внутри, ведь снаружи Даби умело сохраняет спокойный, почти скучающий вид. — К чему так извращаться, если можно сделать всё гораздо проще? — проговаривает едва слышно Даби, отлипая от стены, и медленно проходится вдоль стеллажей, бегло оглядывая аккуратно расставленные коробочки лекарственных препаратов.       За прилавком расположился Шигараки, спрятав лицо в тени огромного капюшона. Рядом с ними туда-сюда снуют несколько человек, перетаскивая коробки из фургона, в котором они приехали сюда полчаса назад. Обычно Даби немногословен и, как правило, не перечит без необходимости. Своеволие в нем причудливо уживается с умением делать то, что от него требуется. Однако в последнее время всё происходящее вокруг него кажется лишенным смысла. — Но ведь это не так интересно, — растягивает слова Шигараки и заглядывает под прилавок, довольно ухмыляясь. — Тем более что было бы крайне грубо отказываться, когда наш новый знакомый так любезно предложил свою помощь.       Снизу доносится слабое мычание и копошение. И Даби не нужно видеть несчастного, чтобы понять, насколько сильно тот трясётся от страха. Не то, чтобы его так уж сильно волновало состояние пленников. К тому же, Даби вполне устраивает роль солдата, а обсуждение планов начальства в его обязанности точно не входит. — Ну как я вам, мальчики? — кривляется необычайно довольная брюнетка в коротком белом халате. С этой жуткой ухмылкой Даби узнает Тогу в любом обличии. И когда успела столько крови раздобыть? Ненормальная. — Не совсем то, на что мы рассчитывали, Тога, — холодно констатирует Шигараки. — Да знаю я! Знаю! Какие же вы скучные, — она по-детски дуется и для следующего превращения даже не удаляется прочь, постепенно становясь на голову выше и шире в плечах, но сохраняя на лице привычную ухмылку. Перед ними предстаёт уже знакомый им мужчина. Тот самый пленник, кажется, владелец всего этого. — Как же мне надоело расхаживать в этих тоскливых серых костюмах, — удручённо тянет Тога и рассматривает себя в круглом зеркале безопасности.       Происходящее вокруг всё больше напоминает ему какой-то фарс, так что кривую ухмылку сдержать не получается, и Тога, заметив это в отражении, скрещивает на груди руки, вопросительно вскидывая бровь. Даби лишь отмахивается, в очередной раз задавая себе один и тот же вопрос: какого черта он здесь забыл?

***

      Несмотря на то, что сомнений в сохранности маленького секрета у Кацуки не возникало, понаблюдать за Каминари первое время всё же стоило. А для верности и перекинуться парой ласковых не помешает. Сегодня этот придурок ведёт себя как обычно: без конца болтает и феерически тупит, но что-то с ним явно не так. Или просто раньше Кацуки не был столь внимателен к его поведению, да и к нему в принципе.       Занятия подходят к концу, и Кацуки нетерпеливо постукивает карандашом по парте в ожидании звонка. Хотелось поговорить с Каминари как можно скорее и больше не париться об этом. Так что во время перерыва, когда Каминари покидает класс, он тоже следует за ним. В дверях его останавливают, бесцеремонно хватая за рукав, и Кацуки даже не успевает как следует возмутиться. Лишь бросает через плечо презрительный взгляд и ничуть не удивляется: кому еще наглости хватит на подобное? Конечно же Деку. — Каччан, у тебя найдётся минутка? — он переводит взгляд на свою руку и, словно опомнившись, отпускает чужой рукав и берётся за собственный. — Это ненадолго. Пожалуйста? — Ладно, — Кацуки пожимает плечом, демонстрируя безразличие: задрот всё равно не отстанет, а ему самому не особо-то интересно. Он всё-таки выходит из класса и облокачивается о стену в безлюдном закутке прямо за дверью, складывая на груди руки, и дожидается, пока Деку соизволит посмотреть на него. — Выкладывай. — Ну, я в общем-то хотел извиниться. Да. — Деку по-дурацки кивает сам себе, будто собираясь с мыслями, то и дело отводя взгляд. — Я был не в себе, не знаю, что на меня нашло. Просто хотел сказать, что подобного больше не повторится. — Ха, и это всё? — сдались ему тупые извинения! Дураку понятно, что будь задрот «в себе», ничего бы и не произошло. И как бы не хотелось обвинить его во всём, здравый смысл тут же напоминает, что он сам даже не сопротивлялся. Не смог. И это самый пиздец! Это выбешивает больше всего, поэтому он кривится и продолжает: — Пришёл напомнить мне об этом, значит? Слушай сюда внимательно, бесполезный кусок дерьма! Засунь свои извинения в задницу! Ты, видимо, возомнил о себе невесть что, ну так я тебе напомню: как был никчемным задротом, так им и остался!       Деку вдруг перестаёт мяться, упрямо поджимает губы и смотрит в упор. Драки что ли хочет? Ну так вперёд, Кацуки не против. — Я ничего из этого не просил! — он оглядывается вокруг и подходит вплотную, упираясь рукой о стену. Успевает вдохнуть и выдохнуть куда-то в шею, потому что Кацуки мешкается и тратит секунды, вскидывая руку в попытке активировать причуду, которой нет. В итоге вместо того, чтобы дать отпор, он позорно теряется, когда Деку аккуратно берёт его за эту самую руку и обречённо вздыхает: — Каччан, я знаю, ты ненавидишь меня, но я… я просто не могу. Всё навалилось слишком внезапно, понимаешь? Он доверил её мне, а я просто взял и всё потерял. Так что ты прав, я бесполезный и никчёмный, — он сжимает руку чуть сильнее и смотрит под ноги, пока Кацуки стоит столбом и пытается разобраться в собственных эмоциях.       Неожиданные откровения, наглое влезание в личное пространство, грубые шрамы на тёплых пальцах — всё это отчего-то кажется приемлемым. Правильным. Кацуки ловит себя на смутном желании то ли поддержать, то ли утешить, но с ужасом отмахивается от глупого порыва, одергивая руку из чужой хватки, и отворачивается. Деку, наконец, отлипает от него и встаёт рядом у той же стены. — А ещё эта истинность, — продолжает он едва слышно, — Каччан, я не просил этого. — Я тоже, — Кацуки бросает на него хмурый взгляд и повторяет: — Мне не нужны никакие извинения, просто сделай милость, держись от меня подальше.       Дальше слушать пустую болтовню он не собирается, с него хватит. Он возвращается в класс, краем глаза замечая устремлённый к нему обеспокоенный взгляд Тодороки и, игнорируя его, усаживается за парту, не желая думать о чьих-либо проблемах. Ему своих хватает по горло. Однако ощущения непонятного смятения и замешательства покидать его не торопятся.

***

      Свободного времени без общих тренировок оказалось слишком много. Изуку пытался заниматься самостоятельно, но без причуды это выходила уже совсем другая история. А ему так хотелось как раньше! Снова ощутить в своём теле энергию и силу, что, казалось, способна на всё. Она придавала ему уверенности, превращая несбыточную мечту всей жизни во вполне конкретные цели и задачи. Изуку и не подозревал, насколько к ней привык и как сильно сросся с этим ни с чем несравнимым ощущением.       Так что сегодня он решил присоединиться к одноклассникам и хотя бы понаблюдать за ними издалека. Чтобы не привлекать внимания, он садится достаточно далеко и по привычке достаёт тетрадь для записей. Но вместо анализа чужих способностей и новых техник применения причуд, постепенно погружается в собственные мысли. Разговор с Каччаном дался ему нелегко, было ужасно стыдно и неловко. Зато после ему действительно стало легче на душе. Изуку всё ещё ощущал омежий запах даже издалека, собственно, именно поэтому он столько времени тянул с этим разговором — боялся, что вблизи снова потеряет голову. Так что приятным открытием стало и то, что ничего критичного не произошло. Он просто альфа, Каччан просто омега. С этим можно жить. На этой мысли он закусывает губу и делает глубокий вдох. Можно жить…       Воспоминания, ещё свежие и отчётливые, медленно и беспощадно вплетаются в сознание, заставляя сердце рассыпаться на кусочки. Тёплая рука Каччана, его растерянно-потрясённый взгляд. Его едва заметно сбившееся дыхание. И сладкий дурманящий аромат… Внимательный Изуку примечает многое, но посторонний запах другого альфы смог распознать только вблизи. Знакомый запах. Так что, пожалуй, Изуку не удивлён. Напротив, теперь всё встало на свои места: странное поведение этих двоих в лагере и произошедшая драка. Значит, с тех самых пор… Почему же Тодороки сразу ему не рассказал? Неудивительно, что увидев их тогда вместе, он разозлился. Изуку обречённо склоняет голову и чувствует себя последней сволочью.       Внизу под трибунами ребята оживлённо что-то обсуждают, но Изуку едва хватает сил взглянуть на происходящее: перед глазами всё ещё растерянный взгляд Каччана. На миг Изуку даже показалось, что у него действительно есть шанс, что Каччан к нему что-то... хотя бы самую малость, хотя бы инстинктивно... Да о чём это он? Скажи спасибо, если хотя бы не презирает!       Под пальцами тихо шуршит карандаш, на автомате выводя графитом высокие сапоги, что завершают изученный до мельчайшей детали геройский образ. Изуку осматривает получившийся набросок, дорисовывает гранаты на поясе, а затем тяжело вздыхает и поднимает взгляд, выискивая среди толпы одноклассников двухцветную макушку. В груди зияющая дыра, в голове клубок неподъёмных мыслей. Тодороки по обыкновению молчалив, стоит в стороне и задумчиво смотрит куда-то вдаль. Изуку не имеет никакого права вмешиваться в чужие отношения. Тодороки сильный, достойный альфа. Интересно, насколько у них всё серьёзно? Давно ли это началось? Что Каччан в нём нашёл? На этой мысли Изуку издаёт короткий горький смешок. Пожалуй, любой кандидат в глазах Каччана выглядит гораздо лучше него.       Ещё немного поразмыслив обо всём этом, Изуку закусывает губу и наконец-то собирается с духом. Он решительно встаёт, крепко сжимая свою тетрадь и вырывает из неё только что законченный набросок. Кажется, тренировка подходит к концу, так что ему тоже стоит идти. Он торопливо собирает свои вещи в рюкзак и ещё немного колеблется, разглядывая листок в своей руке. Бумага сминается слишком легко и просто, фантомно обжигая ладонь, пока Изуку спускается по лестнице, и так же просто исчезает в первом же мусорном контейнере.

***

      Киришима Эйджиро привык видеть в людях только хорошее, да и сам всегда старается поступать по совести. Честно старается. Поджидать кого-то после тренировки не самое благородное дело, но завладевшая им в последние дни апатия вкупе с накатывающей временами злостью сжирает без остатка все тревожные звоночки совести. В конце концов, он просто хочет поговорить. Пусть Бакуго предпочел не его, Эйджиро не собирается сидеть сложа руки, пока Тодороки смеет поступать настолько подло.       Как вообще такое возможно, в голове не укладывается, но прокручиваемые в памяти слова Сэро звучали весьма убедительно. Тогда Сэро был на взводе и не чурался крепких выражений, понося на чем свет стоит и Каминари, и Тодороки, и даже себя самого. Злость товарища тут же передалась Эйджиро, заставляя немедленно пойти и разобраться с этим гадом по-мужски. Однако пока Эйджиро искал удобного момента вывести Тодороки на разговор, вся его решимость куда-то улетучилась. Обдумав всю ситуацию в целом и успокоившись, он решает ограничиться небольшим предупреждением.       Долго ждать не приходится: Тодороки выходит из раздевалки, поначалу не замечая на себе пристального взгляда, но встретившись с ним глазами, мгновенно меняется в лице, принимая серьёзный вид. — Что-то не так? — он подходит на несколько шагов ближе, и Эйджиро в ответ напрягается, отлипая от стены и складывая на груди руки. — Что у тебя с Бакуго?       Видимо, Тодороки нечто подобное ожидал, потому что нисколько не удивился, лишь слегка нахмурился и решил скосить под дурачка: — Не понимаю, о чем ты. — Насколько серьезные у тебя намерения? — Эйджиро его слова игнорирует, сразу обозначая свою позицию. — Потому что если ты хоть как-то его обидишь, я не посмотрю, что ты сын Старателя.       Тодороки на эту фразу тут же ощетинивается и бросает свирепый взгляд, словно бык на красную тряпку. И это почему-то подстегивает Эйджиро ещё больше, эмоции берут верх, и он озвучивает самую главную мысль, что изводила его всё это время: — Бакуго заслуживает лучшего. — Бакуго сам может за себя постоять. — Это не значит, что он бесчувственный кусок льда. Но вряд ли ты способен его понять! — Эйджиро прикусывает язык, и чего он тут перед ним распинается?       Он уже на взводе, а потому молча разворачивается, дабы уйти и не наделать глупостей. Не стоило затевать этот бессмысленный разговор. У него уже тысяча накопилось «не стоило». Не стоило говорить Бакуго о своих чувствах, не стоило оставлять его ни на секунду, не стоило так глупо от себя отталкивать. С самого начала не стоило поощрять в себе глупую симпатию, открывая с каждым днём настоящего Бакуго. И уж точно не стоило даже мечтать. В груди резко колет от осознания, какой же он всё-таки дурак. Наивный и недалёкий. А Эйджиро ведь всерьёз на что-то надеялся. На всё, если быть точнее. Господи, Бакуго. Черт бы тебя побрал!       Не проходит он и десяти шагов, нагнетая себя так, что душа наизнанку готова вывернуться, как в спину ему летят мерзкие деланно-равнодушные слова: — А Бакуго знает, что тот, кто прикидывается его другом, на самом деле мечтает о его заднице?       Нет, ну это уже… Видит Бог, этот гад сам напросился. Эйджиро кидается на него с кулаками, но готовый к этому Тодороки ставит перед собой ледяной блок. Один удар — и от разлетающихся осколков приходится зажмуриться, используя легкое укрепление. А через мгновение его уже прижимают к стене, локтем сдавливая горло. Конечности стремительно погружаются в холод, и шевелить ими больше не получается. — Зачем он тебе, Тодороки? Поиграться? — жгучая досада от собственного беспомощного положения заставляет плеваться ядом. Получив в ответ лишь испепеляющий гневный взгляд, он продолжает: — Или ты не знаешь, что у него уже есть альфа? Самый что ни на есть истинный.       Тодороки вдруг сменяется в лице и выглядит крайне растерянным. Он отпускает хватку, и из ледяных оков удаётся освободиться. На шум сбегаются одноклассники, заваливая их вопросами. Иида же вовсе едва не теряет дар речи от увиденного и, без конца поправляя очки, требует немедленных объяснений. — Всё в порядке, мы просто устроили небольшую тренировку, — улыбается Эйджиро, приводя себя в порядок. — Да, да. Я просто… Извините, — рассеянно отвечает Тодороки и принимается избавляться от разбросанных повсюду кусков льда.

***

      У Хитоши была возможность сделать вид, что ничего особенного не произошло. Ему следовало забыть обо всем, что он, собственно, и сделал. Ну, мало ли омег на белом свете? Подумаешь, повелся на милую мордашку. Но вот незадача, да что там, настоящая беда, эта милая мордашка не покидала его мыслей ни днём, ни ночью. Привыкший рассуждать рационально, поначалу он старался избегать столь внезапно свалившегося ему на голову омегу — обходил бедолагу за километр. Общительный и пронырливый Каминари всё равно умудрялся выудить его из толпы или помахать рукой, завидев издалека, и зачастую принимался болтать, словно они закадычные друзья. Хитоши в ответ лишь угрюмо молчал и даже пробовал пустить в ход свои фирменные злодейские, как говорили его бывшие одноклассники из средней школы, взгляды. Но, к великому сожалению, у Каминари на них оказался стойкий иммунитет, а от собеседника ему и вовсе было необходимо лишь присутствие. Так, спустя чуть больше недели со дня знакомства, Хитоши сдался и справедливо решил, что ничего страшного не произойдёт, если у него появится друг. Вполне вероятно, что вскоре они стали бы учиться в одном классе, потому что Хитоши твёрдо был намерен перевестись на факультет героев, да и индивидуальные занятия с Айзавой мотивировали на это сами по себе.       И только сейчас, оглядываясь назад, он может признаться себе в том, что просто хотел больше времени проводить с омегой. Что пошёл на поводу у собственных чувств, ведь купаться в лучах внимания и любоваться этим милым созданием было действительно очень волнительно. Настолько, что сам не заметил, как совершенно серьёзно и в то же время невероятно глупо влюбился по уши. Без единого шанса на взаимность. Хитоши видел прекрасно, как Каминари смотрит на него — бегло; и как улыбается — не так, как хотелось бы. Постоянное невидимое присутствие другого альфы с каждым днём становилось удушающе противным, перебивая сладкий запах омеги. И очень скоро безысходность собственного положения стала для него невыносима.       Тогда он впервые переступил черту.       Сейчас переступит ещё одну. Ничего личного, такой говнюк как Бакуго заслуживает быть поставленным на место. Хитоши просто преподаст ему урок, объяснит на пальцах, почему не стоит так высоко задирать свой нос, на понятном ему языке — силой. Пострадает лишь его раздутое эго. И поделом.       Всё и так уже зашло слишком далеко. Слишком много всего поломано и испорчено. Говорить о том, что он чего-то там не хотел или совершил случайно — не имеет теперь никакого смысла. Пытаться оправдаться и как-то морально очистится, даже перед самим собой — заранее обречённое на провал занятие. И, возможно, если бы не внутренняя, удушающая в своей беспросветности тоска, Хитоши смог бы отпустить всё, что случилось. Вот только бежать от себя нельзя. Ему нужен его омега, и дышать без него с каждым днём становится всё сложнее. Но вот незадача: только ему удалось приблизиться к Каминари впервые за долгое время, как влезает этот выскочка!       Проследить за Бакуго до тренажёрного зала не составило большого труда. Так получилось, что Хитоши Шинсо едва ли не заучил наизусть расписание учебных и тренировочных занятий класса 1-А. Это вышло как-то само собой, вероятно на фоне его легкого помешательства. Да, пожалуй, именно так — «помешательства» по имени Каминари Денки. Хитоши, конечно, не психолог, но такой диагноз он ставит себе вполне осознанно.       А вот подслушать разговор в учительской довелось совершенно случайно. Айзава отменил несколько совместных занятий, что неудивительно, как оказалось. В его классе такое творится — врагу не пожелаешь.       Войдя в зал следом за Бакуго, Хитоши не скрывается. Всё равно в это время обычно никого нет, так что вряд ли им кто-нибудь помешает. Бакуго его уже поджидает, сжав кулаки и презрительно задрав подбородок. В воздухе слегка пахнет гарью, а нитроглицериновая сладость приятно щекочет обоняние, даже несмотря на явно агрессивный настрой омеги. Но Хитоши уже знает исход этой встречи наперёд, и губы сами растягиваются в довольной ухмылке. — Признаться, я не удивлён, что ты такой говнюк, Бакуго. В конце концов, люди с сильной причудой, подобной твоей, часто становятся жертвами собственной гордыни, — Хитоши медленно обходит собеседника вокруг, продолжая тираду. — Тебе изначально выпал счастливый билет, хотя на мой взгляд, совершенно напрасно. Неужели ты действительно считаешь себя особенным?       Ненавязчиво заданный вопрос повисает в воздухе, подстёгивая общий накал обстановки. Хитоши щурится, разглядывая объект вербальных манипуляций — Бакуго словно едва сдерживается, так что он мысленно ставит галочку, удовлетворенный произведённым эффектом, и сует руки в карманы брюк, продолжая: — Для тебя, вероятно, это станет открытием, но ты и с причудой-то ничего выдающегося из себя не представлял, а теперь и подавно. Расскажешь, каково это — осознать собственную никчёмность? — Да пошёл ты... — довольно громкий возглас резко обрывается, сорвавшийся было с места Бакуго замирает на месте, и ярость в его глазах моментально сменяется растерянностью. Контроль разума требует определённой доли сосредоточенности, но Хитоши совершенствует эту способность всю свою жизнь, так что позволяет себе немного расслабиться. С этого крючка Бакуго точно не соскочит.