Офицер и денщик

      Когда гарнизонный офицер Михаил Дмитриевич Деменков получил чин майора и был в связи с повышением переведён в другой полк, он прежде всего подумал о том, что ему стоит поскорее найти себе денщика.              Денщик прежний, оставшийся в том полку, опротивел Деменкову донельзя: такой уж был бестолочью и нахалом, что новоявленный майор сам себе удивлялся, как терпел его рядом несколько лет. Терпел, не колотил никогда, лишь затрещинами изредка учил, да всё ждал, когда переведут образину в инвалидную роту, куда всю самую подлость спихивают.              Зато все другие денщики Деменкову оттого всегда золотыми казались. Глядел он на их справность, и будто заново для себя институт денщичества открывал. Диковинно ему становилось, что есть целый разряд людей внутри военного сословия, вся обязанность которых состоит лишь в том, чтобы прислуживать — и что это так славно им удаётся и так по сердцу приходится.              Мало того: с юности имея вкус к мужчинам и не отторгая в себе этой наклонности, Михаил Дмитриевич без труда признавался себе, что денщики влияют своей угодливостью не только на его чувство удивительного и прекрасного, но и на множество других. Он был бы рад, если бы кто-нибудь из этих славных слуг составил ему компанию известного рода, но намекать и приставать боялся — вдруг скажут барам, а мысль о насилии всегда вызывала в нём отторжение…              С полковым командиром, подполковником Сергеем Протасьевичем Ащериным, Деменков быстро свёл приятельство — оказались земляками. Да и скучал, видимо, Ащерин на службе, а оттого поневоле связывал с новым человеком надежду на какие-то свежие впечатления, способные разредить рутину. Ему не терпелось позвать Михаила Дмитриевича в гости, поэтому подыскать денщика он обещал лишь к завтрему.              — Уж на своего-то не жалуюсь, — проговорил он между делом с той особой гордостью, по которой сразу видно, что она не дутая, а действительно основана на достойной причине, — и Вы на своего не возропщете.              Предмет гордости, как и подобает хорошему денщику, встретил хозяина и гостя его у дверей. Это оказался симпатичный малый лет сорока — ровесник майору, с лицом открытым, радушным, но скромным; малорослый, как почти все денщики. Его черты и строение затянутого в мундир тела были заурядны, даже негармоничны, но ничего такого, что показало бы неспособность справлять службу в строю, Михаил Дмитриевич не увидел. Лишь после, когда денщик принял с плеч своего барина шинель, Деменков разглядел, что на левой его руке недостаёт указательного пальца…              — Вот он, Михаил Дмитриевич, Сёмка, мой служитель верный, — сказал Сергей Протасьевич. — Смотри, брат, не ударь в грязь лицом пред Его высокоблагородием, уважить уж изволь как следует.              — Разве ж я когда не уважил гостей Ваших, барин? — кротко ответил денщик, ласково улыбнувшись сперва подполковнику, а потом Деменкову.              Управившись с верхним платьем обоих офицеров, он тут же застыл по струнке — как видно, готовый к новым заданиям и, более того, с интересом ожидающий их.              — Что же, Семён, как ты свой досуг проводишь? — спросил Сергей Протасьевич деловито и с иронией, будто бы самой формой вопроса показывая, что денщику иметь какой-либо досуг смешно и нелепо.              — А что ж, Ваше высбродь, оченно ладно провожу — известно, прибрать всё надобно, бельё Вам вымыть и подправить, а окроме Вы ворот вчера у сорочки не по шву разорвать изволили и не приметили, — сообщая об этом, Семён не выказал ни малейшей досады, наоборот, в его бодром голосе слышалась какая-то диковинная нежность. — Постелю Вашу мыл тож — оно ж разве в прачешной сладят как надо? Опять же, Вы придёте, отобедать пожелаете — Проське нужно подсобить. Извольте — щи, белужина, пирожное мокрое, пшеничный кисель.              «Золото», — тут же решил про себя Деменков.              — Знаю я твоё «Проське подсобить», — проворчал Ащерин с неудовольствием. — Небось опять в одно рыло всё сработал, пока дура баклуши била теслом… Ну что стоишь, давай, мечи на стол.              Денщик с задорной лёгкостью, будто и не хлопотал весь день над тяжёлой работой, бросился на кухню исполнять повеление.              — Хорош служитель? — спросил Деменкова довольный подполковник. — С ним мне иных и не надобно. Вот только его держу и Проську — да сами слышали, толк в ней невелик.              — Неужто столь расторопен? — ахнул Михаил Дмитриевич.              — Не жалуюсь. А впрочем, к чему ещё денщик, ежели ему нерасторопну быть?              — Позвольте, однако, не каждый состряпает мокрое пирожное, да и белужина, ежели она…              — И сие дурно, не находите? — оборвал Сергей Протасьевич и, к великому смущению Деменкова, переменил тему.              Расположились за столом. Семён, то и дело перебегавший от своего барина к гостю, прислуживал так сноровисто, что Деменков, вовлечённый подполковником в оживлённую беседу, даже не замечал, как сменялись перед ним тарелки, доливалось вино, ставились приборы. Что он примечал неизменно — так это замечательный вкус блюд, сготовленных денщиком. Кушанья были хороши на диво!              «Что за прелесть сии щи, — думал Михаил Дмитриевич. — Поди ж ты — такая простая пища, а будто бы из ресторации… Приправляет он их что ль как-то по-своему? Расспросить? Выйдет не очень ловко… Белужина, положим, уступает, но тоже недурна, недурна…»              — Какими чудесными яствами Вы меня потчуете, Ваше высокоблагородие! — похвалил он вслух, тепло поглядев при этом на Семёна.              — Ваша правда, стряпает он отменно… Стой, идол, не бери рюмки левою рукою! — крикнул он вдруг денщику. — Уронишь да разольёшь!              Семён смущённо переменил увечную руку.              Разговор тёк долго, был обстоятельным, неспешным. Порою он вызывал у Деменкова изрядный интерес, порою бывал скучен. В такие моменты Михаил Дмитриевич возвращался мыслями к Семёну и его примечательным кулинарным навыкам.              — А что, голубчик, у тебя кисель на молоке будто?              — Никак нет, Ваше высбродь, токмо водицей рассытил: они, Их высбродь, так любят…              — Михаил Дмитриевич, Вы изволите меня слушать?! — оборвал недовольно Ащерин, и Деменков был вынужден вновь вовлечься мыслями в беседу.              Порою Сергей Протасьевич и сам устремлял внимание на Семёна, но только для того, чтобы бросить сердитое: «куда, Сёмка, разобьёшь!» или «да не расколоти ненароком, придерживай правою!»              Михаил Дмитриевич понял, что Ащерин частенько указывает подобным образом Семёну на его недостаток, и пожалел денщика. Увечье-то не великое, большой помехой в работе оно никак не может быть. Чего смущать зря?              — Видать, случалось, разбивал? — спросил он осторожно.              — Уберёг Господь, да без пальца мудрено ли?              Сергей Протасьевич пил много вина и постепенно пьянел. Деменков почти не трогал своей рюмки, и был рад, что Ащерин на том не настаивает, но неловкости перед поддавшим подполковником не чувствовал. Любуясь слугой, он не забывал и о хозяине — тот, хотя и меркнул перед своим денщиком, но тоже пришёлся ему весьма по нраву, а некоторое опьянение ему как-то по-особенному шло.              «Может статься, он и не случайно позвал меня к себе… — подумал Деменков, почти без утайки разглядывая узловатые пальцы подполковника, его плечи и чисто выбритое лицо — ничем особенно не примечательное, но всё же будоражащее. — Он холост, был со мною обходителен и не торопится отпускать. А занятно, у нас есть известное внешнее сходство…»              Михаил Дмитриевич даже отдался фривольным грёзам об усладах с подполковником и денщиком совокупно, но время всё текло, а разговор, ничего Деменкову не обещая, только становился бессвязнее, пока Сергей Протасьевич не закончил его, заснув прямо на стуле.              — Давай подсоблю тебе, — предложил Деменков Семёну, кивком указывая на забывшегося барина.              — Да что Вы, Ваше высбродь, аневож не управлюсь, сейчас Проську кликну… А Вы покудова есер докушайте, коли желаете. Они любят, чтоб не оставляли…              И Семён, впрямь позвав из кухни дородную бабу, вдвоём с ней потащил барина в спальню — почтительно и бережно, как раненого в бою.              «Экий же славный», — отправив в рот ложечку пирожного, помыслил Михаил Дмитриевич, и сам не понял — о денщике или о десерте.              Спустя несколько минут Семён вернулся. Теперь он, немного робея, занял место за спиной единственного обедающего. Как Деменков ни растягивал трапезу, как ни обращался к денщику, глядя на него долгим ласковым взором и прося передать ему без надобности то или иное, пирожное очень быстро кончилось.              — Что ж, Семён, спасибо твоему барину за угощение, а тебе за старания, — произнёс Михаил Дмитриевич, с неохотой вставая из-за стола. — Служитель ты замечательный.              «Одарить бы его, — рассеянно подумал Деменков, — да денег совсем не взял. А впрочем, свидимся…»              Семён, как он и ожидал, зарделся, но не просиял своей обычной улыбкой, а уставился в пол. Губы его при этом шевелились — было похоже, что он хочет что-то произнести, но не решается.              — Чего ты, голубчик? — спросил Деменков удивлённо. — Сказать чего хочешь?              — Ваше высбродь… Вы устали, поди, за сегодни, Ваше высбродь… — денщик конфузливо комкал в пальцах край мундира. — А коль и не сегодни, оно и что… Известно, охвицерская служба — она ить такая… Стоять много надоть, то есть.              — Да ты чего разумеешь, никак не пойму?              — Ваше высбродь, дозвольте я Вам ножки разомну, — сказал Семён смелее и прямо посмотрел Деменкову в глаза. — Известно, служба — она ить…              Михаил Дмитриевич, будучи растроган сверх всякой меры, не мог не улыбнуться.              — Сему тебя барин твой научил — гостям такой приём оказывать? — осведомился он, с интересом разглядывая денщика.              — Никак нет, почему же… — Семён снова смутился. — Они не возражают, известно, но и не приказывали… Они и сами очень жаловать изволят. Потому* — для здоровья пользительно…              — Что ж, отказываться не буду, — довольно ответил Михаил Дмитриевич. — Делай свой массаж.              — А вот сюда на диванчик извольте, — кивнул Семён на небольшую софу у стены. — Вам удобней будет.              Деменков устроился на софе. Его тело пронизала дрожь предвкушения, а в паху потеплело. Грезить о том, как денщик массирует его ноги, Деменкову случалось не раз, но испытывать подобного не доводилось никогда.              Семён ловко снял с Михаила Дмитриевича узкие сапоги и, достав откуда-то маленькую скамеечку, расположил его ноги на ней, ступнями к себе, а сам присел рядом на колени.              — Давно ли ты в денщиках? — поинтересовался Деменков, с улыбкой глядя, как он хлопочет.              — Почти строя-то и не помню, Ваше высбродь. Вот у Его высбродь пяток лет, а до его ещё пяток, а там ещё…              — Что же, доволен ты своей долей?              — Точно так, доволен! — Семён принялся за правую стопу, начав поглаживать её тёплыми шершавыми пальцами — гладил он легко, но не настолько, чтобы вышло щекотно. — А чего не быть довольну, Ваше высбродь? Работёнка-то энта вся оченно по мне, завсегда в деревне было у меня всё в справности. И бабам соседним подсоблять ходил — кому тесто смесить, когда она с дитём, а кому ступу сладить.              — Вот как. Занимательно…              — Лапти делал за так, потому — любо подсоблять людям. Я в нашей деревне был лапотник не так чтоб первый, но работы не ругали моей!              — Занимательно… Ну, лапти твоему барину, пожалуй, без надобности; вот если б ты сапог подшить умел… — игриво продолжал Деменков, млея от движений пальцев Семёна по стопе.              — А как же не уметь, барин? И подшить, и новые сладить, токмо кожицы раздобыть доброй надобно. Чего не сладить-то?              Его пальцы порхали по ступне, растирая и разминая, услаждая каждый дюйм кожи, расслабляя и успокаивая мышцы. Увечье Семёна при этих действиях совсем не ощущалось.              — Я погляжу… — проговорил Деменков непослушным языком, — тебе и это в радость?              — Осмелюсь доложить, точно так, в большую радость… — заверил денщик не без робости, — я и прежним барам разминал ножки, и тем господам охвицерам предлагал, которые гостевать у них изволили…              — И как, соглашались?              — Чаще соглашались, посмеивались только…              Деменков представил посмеивающихся офицеров, подтягивающих лосиные панталоны повыше от разутых ступней, чтобы дать доступ угодливому денщику, и мигом почувствовал ещё более сильный прилив желания.              К счастью, в руках он держал свою двууголку, которую и разместил в паху, чтобы скрыть свою реакцию от глаз Семёна.              Особенно кстати это пришлось, когда Семён, с лукавой улыбкой поглядев в его глаза, как-то по-особенному провёл большим пальцем по своду стопы над пяткой, что тут же отозвалось в этом месте особенно ярким наслаждением. Семён проделал это несколько раз, а после принялся за вторую ногу.              Движения пальцев Семёна погружали Михаила Дмитриевича в сладчайшую истому, но осознание того, что денщик намеренно угождает ему, делая массаж, и сам получает от этого немалое удовольствие, было для него ещё большей усладой…              Когда Семён помогал Деменкову облачиться в шинель, тот нарочно постарался как-нибудь так подставиться под его руки, чтобы отчётливей ощутить его прикосновения на плечах. Да и самого Семёна он от души похлопал по плечу, заверив, что непременно навестит его барина другой раз.              Всю дорогу до квартиры Деменков ощущал небывалую лёгкость в ногах, и думал, что, если ему отрядят денщика хотя бы на третью долю такого хорошего, как Семён, он станет совершенно счастлив.