Часть 2
8 февраля 2019 г., 11:18
Уже на следующий день Сергей Протасьевич снова зазвал Деменкова к себе домой — в этот раз на ужин. Денщика своему подчинённому он так и не подобрал, а тот не хотел напоминать об этой необходимости. Деменкову была известна причуда иных полковых командиров зажиливать солдат, особенно отчего-то свойственная командирам гарнизонным. Те, как Михаил Дмитриевич знал по опыту, стремились оберегать подчинённых от того, чтобы их служба становилась излишне комфортной, иначе, глядишь, в условиях спокойной гарнизонной жизни они быстро вспомнят о том, как умеют отдавать распоряжения, да позабудут, что должны и подчиняться.
Из-за глупого стремления предыдущего командира изыскать средство показать своё всевластие, Деменков и мучился с прежним своим денщиком, которого ему ни за что не давали сменить под предлогом, что все остальные солдаты якобы нужны в строю. Михаил Дмитриевич хорошо понимал, что проявлять нетерпение ему не стоит: будет лишь хуже. Потому он смиренно отправился в гости к Ащерину, не напомнив ему ни слова о денщике — ведь не может случиться так, что подполковник оставит его совсем без обслуги.
О Семёне он его тоже не расспрашивал — всё равно, думал, увидит своими глазами.
Однако, на пороге ащеринской квартиры офицеров встретила хмурая Проська.
Заметив обеспокоенный взгляд Михаила Дмитриевича, Ащерин усмехнулся:
— Совсем запамятовал Вам сказать, что Сёмка у меня более не служит. Испортил-таки старый конь борозду, поганец… Хвалишь их, хвалишь, стервецов, призреваешь, как детей родных, и что же, удружат они за это тебе? Нет, брат, с подлым сим племенем любезничать нельзя: ты к нему по-христиански, а оно к тебе по-волчьи. А Вы-то уж, братец… развели тут с ним ещё «кисель», да «на молоке» своих нежностев, вот он и стыд последний потерял!
Всё это Сергей Протасьевич проговорил, не сдерживая ядовитой злости. Деменков выслушивал его тираду ошарашенный и побледневший.
— Неужто и впрямь разбил чего, Ваше высокоблагородие? — в изумлении пролепетал он.
— Украл! — взорвался тут Ащерин. — Галстух партикулярный умыкнул у меня, Хамово отродье! Думал, курицын сын, коль я партикулярного платья не ношу, так не замечу! Уж не ведаю, сколько он пролежал у него, покуда я хватился. Вспомнил о нём — да не доискался; ну я сразу в Сёмкины пожитки. И верно — лежит, между тряпиц каких-то скомкан!
— Так может статься, он для починки его брал или ещё чего…
— Говорят Вам: я галстуха сего уж много месяцев не нашивал! — Ащерин со злостью втиснул шинель и двуугольную шляпу в руки унылой Проське. — Да Сёмка и оправдаться не дюжит, молчит да нюнится, скотина! Парывал-то я его во всё время раза два, но тут уж всыпал хорошенечко. А на сём пусть проваливает…
Деменков хотел было сказать, что и на солнце бывают пятна, но, не желая навлекать бурю гнева и на свою голову, промолчал.
«Экий же ты мерзавец, — подумал он только, глядя с досадой на ладные бёдра и узловатые пальцы Ащерина, — нехристь неблагодарный, и больше ничего».
— Что же, спровадили Сёмку-то уже? — поинтересовался он вслух.
— День ему отвёл, чтоб все дела докончил. От работы он у меня так запросто не улизнёт! Вот всё бегает пока и печётся, выставлю к вечеру. Обыскивать буду сукина сына пред дверьми.
Мысли Михаила Дмитриевича от такой новости совершенно расстроились. Он вновь не мог как следует сосредоточиться на застольной беседе, хотя в этот раз Сергей Протасьевич, храня бдительность, почти не пил, а значит, взыскивал строже.
«Верно, туго живётся бедняге, — думал Михаил Дмитриевич с тоской, — жалованья-то не положено… А ну как мне Семёна в денщики попросить? Нет, заупрямится Ащерин, не дозволит… А ежели его самого на сие выманить?»
Легонько подтолкнув беседу обратно к особе Семёна, Деменков дождался, пока Ащерин, подогретый небольшой дозой алкоголя, снова отдался во власть гнева, и рискнул пойти на приступ.
— Ваше высокоблагородие, — произнёс он, намеренно перебив подполковника, — позвольте напомнить, как же с моим денщиком быть, неназначенным то есть?
— Денщиком?.. — Сергей Протасьевич задумчиво уставился на гостя, прекратив жевательные движения, которых не оставлял, даже распекая Семёна. — А вот Сёмку моего и берите денщиком. Вы его, помнится, оченно хвалили. Вот и берите.
Деменков, уже заготовивший сразу несколько вариантов для следующих попыток заполучить себе Семёна, удивлённо уставился на командира. Теперь ему следовало постараться скрыть радость.
***
Деменков застал Семёна сидящем в его маленькой каморке на самодельном стуле, понурого и поникшего. Вокруг него было раскидано несметно всякой всячины, частью уместившейся на низкой кровати и двух сундуках, частью валяющейся просто так на полу. Нитки, обрывки кожи, сразу два шила, щётки и бархотки, свечи, разномастные гвозди, клоки пакли, мешки, корзины, валёк для катания белья, садовый нож, долото, нож для резки табака, какие-то тряпицы и верёвки… «Словно бы карта всей его с барином совместной жизни, — подумал Деменков, — или палитра, коей он пишет его быт…» Губы Семёна шевелились — он, уставившись на всё это заплаканными глазами, что-то еле слышно шептал. — Перетащить муку, что попорчена… — разобрал Михаил Дмитриевич. — Письма отнесть… Шорник… — Здравствуй, Семён, — мягко сказал Деменков. — Не вставай, сиди. Денщик вздрогнул и затравленно вскинул на него глаза. При этом он болезненно повёл испоротыми плечами, а следом и весь целиком мелко задрожал от боли — казалось, появление офицера снова напомнило ему о ней. — Ваше высобродь… — с доверием, быстро сменившим испуг, Семён потянулся навстречу Деменкову, жалобно глядя ему в глаза. — Здравия желаю Вашему высобродь… Михаилу Дмитриевичу очень захотелось обнять злополучного денщика, но он боялся смутить Семёна и задеть его израненную спину — потому он, осторожно раздвигая ногами разбросанное на полу добро, просто подошёл к нему так близко, как мог. Это почему-то разволновало Семёна донельзя, и он, уронив лицо в ладони, вдруг тихо, но горько-горько зарыдал. — Я ведь не крал, Ваше высобродь… Я ведь… Я взял так только… По надобности… — Я верю, верю тебе, Семён, — в растерянной попытке утешить проговорил Деменков, и, не удержавшись, погладил его по голове. — Не убивайся, безделица, право… Денщик не ответил — лишь схватил руку утешителя и благодарно прижал её к губам. — Да ты брось, дружок, не плачь, барин тебя простит… — Нипочём не простят, Ваше высокоблагородие, — произнёс вдруг Семён неожиданно спокойно и отчётливо, грустно покачав головой. — Я их довольно знаю. Не простят. — Ну полно, голубчик… Вот ты так печалуешься, а я к тебе с доброю вестью… Послушай, Сёмушка, — решился Михаил Дмитриевич, — хочешь ко мне денщиком пойти? Ты меня не робей, у меня хорошо тебе будет. Барин твой… Он-то тебе уже прежний барин… Согласие изволил дать полное. Семён на мгновение совсем затих, а затем вытер слёзы кулаком и, подняв на Деменкова взгляд, робко, недоверчиво улыбнулся. — Да Вы это… Вы вправду?.. — Служитель ты хороший, Семён. По нраву ты мне больно пришёлся. Денщик просиял. В порыве благодарности он упал на колени и счастливо обнял ноги нового барина — а тот даже и не подумал тому препятствовать.***
Перебравшись к Михаилу Дмитриевичу, Семён тут же принялся хлопотать: Деменков не успел оглянуться, как он уже сбегал в ближайшую лавку, сготовил и подал гречневую кашу с луком, одолжил где-то котёл для стирки и замешал в ведре золу с водой, чтобы добыть щёлок. Глядя на его хлопоты, совершенно нельзя было подумать, что его спина исполосована, изранена розгами... — Знаете, барин, как говорят, — поделился довольный Семён, прямо пальцем пробуя застывшую на поверхности воды щелочную плёнку, — ворона, мол, мылом не отмоешь. Мылом-то оно, может статься, и не отмоешь, а вот щёлоком, кажется, и его можно! Потому щёлок — вещь! — А ещё говорят — чёрной души мылом не отмоешь, — улыбнулся Деменков. Семён задумался. Пожевал губами. — Такой работёнки, барин, покуда не давали. А всё в чистом теле и душе чище. Не желая ждать следующего дня, Семён решил устроить грандиозную стирку — в котле были тщательно уложены простыни, скатерти и даже занавески. — Ох и настирался я скатёрок у прежнего барина, — весело похвастался Семён и тут же печально призадумался. Деменков неслышно вздохнул — он понимал, что чуткий Семён ещё долго будет тосковать по Ащерину. — А что же, ты позабыл про сорочки и панталоны? — сказал Михаил Дмитриевич для того, чтобы немного отвлечь денщика. — Погляди вон в том узелке, я его прачке хотел отнесть. Скрывая удовольствие, Деменков предвкушал, как новый денщик будет приводить в порядок самые личные его вещи, имеющие прямое и интимное касательство к телу. — Никак нет… Не позабыл, — протянул Семён с каким-то непонятным смущением. — Энто я в шайке: они, глядишь, не замараны сильно… Он приблизился к лежащему на стуле близ барской кровати узелку. Дважды он то тянул к нему нерешительные руки, то опускал их — пока не замер перед ним совсем. Деменков с недоумением взирал на его странное поведение. — Братец, да я вовсе не имею настаивать, — спохватился он наконец, — дело сие не срочное, управишься другой раз. — Никак нет, барин! — глаза Семёна вспыхнули чем-то похожим на обиду, и Михаил Дмитриевич улыбнулся. — Не извольте, милый барин, во мне усомнение иметь. Я токмо… Не почистить ли вам того прежде мундир? Я и уксусу добыл — а чтоб зелень живче была, то есть. Так оно не истускнеется… Эк выходит — зелёную травицу уксус изжигает, а ткань зелёную живче содеивает, ну если малость, известно… Деменков растолковал себе всё это таким образом, что у Семёна, очевидно, имеются какие-то свои, малопонятные изнеженному барину отношения с вещами в этом мирке домашних хлопот, который самому Деменкову неведом. Пусть стирает что хочет и когда ему угодно — всё равно в конце-концов окажется хорошо. — М-м-м, да надобности, похоже, нет, но ежели тебе так хочется… — Коли не изволите приказывать, то и не стану, барин… — неожиданно легко отказался денщик. — А бельё и впрямь вымыть должно, ведь Вам надобно… И Семён, поборов-таки своё загадочное сомнение, взял узелок и исчез с ним в соседней комнате. «Шалишь, эдак запросто ты от меня не отделаешься», — с азартом подумал Михаил Дмитриевич и пошёл вслед за Семёном. Лишаться такого приятного зрелища, как стирка его белья умелыми денщичьими руками, он не собирался. Семён расположился с шайкой на столе и, развернув узелок, принялся разглядывать барское бельё. Три пропотевшие сорочки, пара чулок, двое грязных лосиных панталон, которые все военные носят прямо на голое тело — из-за их тесноты никакое бельё надеть под них невозможно. Семён внимательно и зорко осматривал всю грязь, проводил по пятнам пальцами. Замерший сбоку от него Деменков подумал, что наверняка смутился бы этого, если бы не получал такое сильное удовольствие. Особенное наслаждение ему почему-то приносило прикосновение белья к тому месту на руке денщика, где некогда был палец. «А ежели бы мои панталоны в изобилии пятнами семени покрыты были, он бы и ими не погнушался?..» Разведя в воде щёлок, Семён взял одни из панталон и ещё раз осмотрел их. Тут он отчего-то обернулся и, встретившись глазами с затаившимся барином, вздрогнул. — Поглядеть хочу, как ты управляешься, — объяснил Деменков. — Тебе вот угождать приятственно, а мне — смотреть, как сие исполняют. И Михаил Дмитриевич, удобно устроившись на стуле, занял наблюдательный пост. Семён медленно принялся за стирку. Тщательно размочив бельё в воде, он начал аккуратно, но интенсивно тереть его руками. Он то почти скрёб ткань, то буквально нежил в воде, мягко взбалтывая и перебирая. Казалось, он был очень сосредоточен. Деменков не мог оторвать взгляда. Вот здоровая рука натирает ткань, пока увечная её держит, а вот держит здоровая и трудится увечная… Подумать только — бедняга потерял палец, но как он старается услужить, хотя это, быть может, не всегда ему удобно! Не говоря уж о том, что теперь он вдобавок исхлёстан розгами... И как же удивительно само по себе, что один человек трудится для другого, что в этом вся его жизнь, что он это даже любит, и как любит! В то время как равный Деменкову офицер будет считать себя оскорблённым, если Деменков отчего-то не придержит ему дверь, которую этот офицер всегда ему держал, денщики не требуют ничего в ответ и за самые тяжёлые или стыдные услуги! Какой офицер, даже сильно младший по званию, хотя бы возьмёт в руки грязные кальсоны другого и не покривится? Но никто не удивляется, когда изо дня в день это делают денщики! А не напрасно ли?.. Положим, разными бывают и денщики… Но разве не поразителен совершенно этот случай, который уже несколько дней буквально ласкает взор Деменкова?.. А ежели так любуешься, далеко ли до возбуждения? Ведь это жарко же, жарко — и движения рук, старательные и привычные, и невинный, сосредоточенный взгляд, и разрумянившееся от пара лицо… Хотелось Деменкову, чтобы Семён и тела его, облачённого в эту одежду, касался так же много, как её одной... Хотелось, чтобы старался не меньше теперешнего, его сношая... А после чтобы отдыхал, отдаваясь... В таких мыслях и чувствах Михаил Дмитриевич просидел всё время стирки. Он не молчал — задавал Семёну вопросы, разговаривал с ним. Всё это было очень интересно и распаляло его ещё больше. Первыми шайку покинули лосиные панталоны, затем чулки, и напоследок сорочки. Потом шайка оказалась снова наполнена, и, когда бельё было прополоскано, вновь опорожнена. Деменков едва удержал себя от того, чтобы не похлопать в ладоши и не воскликнуть: «браво!», до того увлекло его всё это действие. — Вот и готово, барин, — сказал Семён, когда закончил с развешиванием белья. Он как-то одновременно радушно и заискивающе улыбнулся Деменкову. — Ах, голубчик, до чего же справно! — улыбнулся и Михаил Дмитриевич. — Вы такие ласковые, барин, добрые… — тихо произнёс тут Семён, опустив взгляд в чисто выметенный пол. — Голубчиком изволите звать… Было видно, что он очень растроган. — Хм. Видать, прежний барин нежничать не любил?.. Да дрался небось? — Бывало, поколачивали… Да Вы не подумайте, барин, — спохватился Семён, — за дело токмо, за провинность… «За какое ж такое дело колотить тебя можно?» — умилённо подумал Михаил Дмитриевич. Он окончательно уверился в том, что Ащерин — свинья. — Барин?.. — М-м? — Час уж поздний… — Известно, поздний. — Вы небось ужо ко сну сбираться будете? — Да недурно бы. — А завтра служба… — Служба, верно. — Стоять надо много… Поняв, к чему клонится разговор, Михаил Дмитриевич рассмеялся. Он решительно не мог надивиться на своего денщика! — Ножки… надоть, — уверенно закончил Семён. И Михаил Дмитриевич снова разрешил ему размять ступни, и снова едва не стонал, откидываясь на спинку стула. Он блаженствовал, прикрыв глаза, и мысли его были сладки и смутны. «Отчего, когда жаждут власть показать свою, заставляют целовать ноги? — подумал среди прочего Деменков. — Ведь в движении сём более от любви, нежели от подчинения… Даже сокрушая, жаждут любви, и в жажде любви — слабы…» Вдруг нечто оторвало Деменкова от этих размышлений, не изъяв его, однако, из самой темы. Он внезапно ощутил прикосновение губ на своей собственной стопе. — Я ничего теперь не сказал? — было первым, о чём вопросил Деменков, едва открыв глаза. — Никак нет, барин, не изволили… Деменков успокоился, убедившись, что не озвучил как-нибудь случайно ход своих мыслей. Да неужто совпадение?.. — Ты… чего это, Семён? — спросил он мягко, и как следует вгляделся в лицо денщика. Оно выражало великую робость и смирение. — Нет мочи, барин, как я благодарен Вам за всё, ах, кабы Вы знали, как благодарен! — выпалил он и вдруг уткнулся лицом в обе ступни Деменкова разом. — Вы меня призрели, приютили… Лаской одарили… Он вновь поцеловал стопу — в то же самое место посерёдке подошвы, а затем и вторую — около пальцев. Сердце Михаила Дмитриевича захлестнуло нежностью — он даже не смог найтись с ответом. — По сердцу ль Вам, барин, что Вам ножки целую? — сбивчиво продолжил Семён. — Вы прикажите — и не стану, коль не любо… В его голосе ясно слышалось опасение, что ему запретят, не дозволят. — Любо, Семён… — только и смог выговорить пылающий Деменков. — Послушай… Сейчас уж пора ложиться. Ты ляг при мне. Михаил Дмитриевич показал денщику взглядом, чтобы тот оставил массаж, и спешно поднялся на ноги. «Ах, до чего хочется видеть в нём страсть… — горько подумал он. — Да долго ли не сдержаться, благодарность приняв за оную, да изобидеть — не делом, но словом, порывом?.. О срамном заговорить всегда успеется, сейчас ли нужно это?» Повелев Семёну лечь в одной с ним комнате, Деменков явственно потакал себе: особенной надобности в том не было. И всё же удержаться он не мог. Значительным усилием заставив своё тело сбавить пыл, Михаил Дмитриевич позволил денщику раздеть себя — о, сколько раз воображал он это в грёзах! Когда Семён принялся за лосины, Деменков всё-таки прикрыл рукой срам, хотя стесняться перед денщиками совершенно не было принято. Он даже почувствовал, что Семён удивился. «Ничего, сочтёт очередною барскою странностию». Разместившись близ барского ложа на выделенном ему мягком и опрятном тюфяке, Семён уснул почти мгновенно. Деменков же, хоть и отвернулся к стене, никак не мог избавиться от сладостного пламени своих мыслей. «Пускай бы и того ближе лёг… Пускай бы ближе… Ничего не сделаю ему, только почувствовать, ощутить…» Наконец приняв решение, Михаил Дмитриевич растолкал мирно спавшего денщика. «Самое место мне в гарнизоне, — подумал он с досадой. — Самому себе битвы проигрываю». — Семён, — сказал Деменков сонно щурившемуся денщику, — сон мне привиделся жуткий. Приключается, бывает, со мною — как бы ночного ступору не стряслось… Ты бы лёг на кровати рядом, и мне бы легче сделалось. Семён засуетился, заохал, и без всяких разговоров быстро перебрался на барскую кровать. На его лице читалась такое участие и жалость, что Деменкову поневоле стало стыдно. Как ни странно, Михаил Дмитриевич, оказавшись так близко к денщику, и впрямь стал успокаиваться: сон сначала лишь мягко задел его веки своими лёгкими крылами, затем окончательно прикрыл их, и растворил, рассеял в себе его сознание. Ненадолго пробудившись ближе к утру, Деменков увидел, что они с Семёном лежат в обнимку. Он не знал, как это могло произойти, но успел подумать, что сейчас они оба куда более искренни, чем были днём. «Обещаюсь, что сие сделается обыкновенным положением наших тел во время сна. Морфею придётся считаться с моим служителем и обнимать нас обоих разом — никак иначе». Исчерпав всю свою непродолжительную бодрость на эту мысль, Деменков снова провалился в сон.
