Офицер и денщик

      И действительно, в следующую ночь повторилось то же самое. Деменков не выдержал — кидая тревожные взгляды на безмятежно спящего Семёна, он решился коснуться своей распалённой плоти и довёл себя до пика три раза подряд.              Это помогло ему отнестись куда спокойнее к утреннему одеванию — которое было для Деменкова тем волнительнее, что уветливый* денщик умудрялся немного помассировать ему ступни и тогда: «со мною, барин, никогда не сделаетесь ногами хворы».              Уже второй раз Семён облачал Михаила Дмитриевича в лосиные панталоны, которые по негласному офицерскому обычаю всегда надевались чуть влажными, чтобы тело было обтянуто настолько плотно, насколько это возможно. В один момент усердный Семён задел бедро Деменкова, и тот вздрогнул. Простодушный денщик понял это по-своему: «сыровато, барин, сыровато, да уж так заведено; потерпите маленечко!»              «Да, так заведено, — подумал Деменков. — Но к сему обычаю я привык. Не могу привыкнуть, хоть и странно это, к несравненно древнейшему: что один человек другого изо дня в день одевает да обувает. Неужто прочие применились подпускать к своему телу денщика почти столь же близко, как любовницу; неужто руки другого мужчины на их бёдрах им не диковенней сырых панталон?»              «Того более! — пришло ему в голову затем. — Само обмундирование наше под обычай сей заточено и вне его существовать не может! Мыслимо ли втиснуться в сии кишки для колбас, именуемые панталонами, не прибегая к помощи?! Возможно ли погрузить ногу в сии колодки, кои кто-то в шутку нарёк сапогами, без денщика? Верно — есть рогатое приспособление, посредством коего с этим делом можно сладить, не имея помощи, но как его прозвали? Денщиком!»              Семён о такой впечатлительности нового барина не подозревал, потому продолжал беззаботно разглаживать на его лодыжках чулки, подтягивать ему сапоги, упирая их подошвой себе в ляжку, и просовывать пальцы под застёгнутый мундир, чтобы оправить под ним сорочку.              «Поговорю с ним, — решился Деменков. — Поговорю, только ворочусь со службы…»              Но, вернувшись вечером домой, Михаил Дмитриевич решил подождать с этим разговором, пока не угостится аппетитным ужином, приготовленным денщиком. Потом он счёл, что стоит дождаться, когда Семён уберёт со стола, а затем — когда закончит с уборкой всей квартиры… Вознамерившись объясниться перед сном, он подождал, пока Семён управится с его одеждой — не хотелось испытывать неловкость при раздевании, если денщик не прельстится барскими предложениями. Ну, а после они вновь расположились в одной кровати — Деменков опять решил рискнуть с байкой о кошмарах. И поди рассуди, нелепица ли — начинать разговор тут, или, наоборот, это самое подходящее место.              А впрочем, к чему разговор? Если уж он не выходит — нельзя ли руками?              Деменков осторожно вытянул руку из-под одеяла — чтобы сохранить видимость пристойности прикосновения — и дотронулся до шеи лежащего к нему спиной Семёна.              Увы — Семён уже спал. Он не вздрогнул, не поёжился, не дёрнул плечами, его дыхание осталось таким же ровным и безмятежным.              Но это не смутило Деменкова. Не смутило, потому что он провёл пальцами ниже, по лопаткам денщика, и вспомнил, что эти лопатки иссечены, измучены розгами.              Не помня себя, Деменков выпростал рубаху Семёна из его подштанников — аккуратный денщик всегда переодевался на ночь — и поднял её до самой его шеи. Теперь Деменков мог рассмотреть и ощупать следы от прутьев, а, ощупав, начать легонько и трепетно гладить промежутки целой кожи. Ему больше не казалось постыдным дотронуться до этой кожи — наоборот, думалось, стыдно было бы не коснуться её.              Сочетание противоположного завораживало Михаила Дмитриевича: вот он провёл пальцем под отметиной — и будто бы стёр её своей нежностью.              «Каждый из сих жестоких ударов я могу уравновесить ласкою. А когда эти раны затянутся на теле и душе его — я сумею безболезненно огладить и места, где они находятся ныне, и тогда не только восполню страдание нежностию, но и полностью замещу его ею».              Завороженный, всё водил и водил Михаил Дмитриевич пальцами по денщичьей спине…              — Барин?              Деменков замер.              — Барин? — тихонько, спокойно повторил Семён.              — Непривычен ты к барской ласке? — вкрадчиво спросил Деменков, не желая отнять руку. — Не баюкает она тебя — того против, сон прогоняет.              — До чего хорошо, барин…              Михаил Дмитриевич сглотнул — это было единственное движение, которое он пока позволил себе помимо поглаживаний. Он понял, что Семён тоже захвачен сочетанием противоположного — боли и ласки — хоть и не смог бы подобрать слов к своим ощущениям.              — А что, ладно было бы, коли баре тебя так за усердие бы награждали, ну, подобно тому, как они розгою за нерадение потчевали? — проговорил Деменков. — Вот управился ты, скажем, с работою — а я тебе говорю: ложись-ка ты, братец мой, на скамью, да сыми рубашку. И ты обхватываешь скамью, а я тебя гладить начинаю рукою. Вот как теперь, только не страшусь ран задеть — для того что со мною поротья никакого не станется, только ласка.              — Л-ладно, барин… — теперь голос у Семёна явственно дрожал.              Было очевидно, что денщик вслушивается очень жадно. Деменков провёл ладонью по его щеке — горячая.              — И-и так станете, барин?.. — тоном, в котором читалось опасение не сказать случайно смешного, пролепетал Семён.              — И так стану.              — Сладко…              Деменков потерял голову. Дёрнув денщика за плечо к себе, он нашарил его губы и припал к ним пылким, долгим поцелуем. Его душа ликовала и трепетала одновременно. Будет ли это для денщика уже чересчур, уже за гранью? Или же он тоже желал своего барина, лелея скоромные мысли? Или не желал?.. Или желал?..              Желал.              Сперва Семён замешкался, помедлил, но после ответил так чувственно, что стало ясно — он не только робел, он оцепенел от собственного жара.              Деменков нежно терзал языком рот денщика, и одну за другой ощущал волны искрящегося тепла, пронизывающие тело. Так, только куда легче, трепещут огоньки свечей, когда Семён разжигает их ввечеру…              «Сколько таких он возжёг во всю свою жизнь… Вот все они, видно, во мне и трепещут…» — была одна из немногих ясных мыслей Деменкова.              Михаил Дмитриевич обнял Семёна, тесно прижав к себе. Тот в ответ обхватил его плечи — тем движением, каким крестьяне стискивают друг друга, христосуясь, желая здравия на застолье или просто при встрече. Этот трогательный жест распалил Деменкова ещё больше, и он усилил напор, которому денщик с готовностью поддался.              Целовался Семён очень уступчиво и деликатно, но при этом бесстыдно наслаждался каждым движением барского языка. Денщик то и дело постанывал, а, когда Деменков завёл язык ему за щеку и погладил эту раскрасневшуюся щёку рукой, повторяя недавний свой жест, и вовсе сомлел.              Член Михаила Дмитриевича давно уже налился и стоял колом, упираясь куда-то в Семёново бедро. Ощущая его движения по ляжке, денщик каждый раз поскуливал барину в рот, но свой собственный пах предъявить ему не решался. Деменков оторвался от губ Семёна и нашарил его член рукой.              Теперь Михаил Дмитриевич сам поражался тому, что мог иметь какие-то сомнения. Конечно, орган Семёна был твёрд и горяч; конечно, стиснутый в ладони, он пульсировал и даже иногда дёргался; конечно, Семён был распалён, угодливый денщик мечтал о барской ласке!              — Вы и это… — пролепетал Семён, силясь сладить с дрожащим от страсти голосом.              Деменков ласково усмехнулся:              — Что же, ты думал, я поцелую тебя и всё?              — Я был бы и тому счастлив, барин. А коль Ваши милости на том не все вышли, так я счастлив втрое.              Семён потянулся к барскому органу и судорожно сжал на нём пальцы. Деменков поправил его руку, показав, что нужно ласкать полегче, и сам перестал с силой наминать член денщика. Михаил Дмитриевич рассчитывал насладиться Семёном сполна, и главную роль этой ночью отводил отнюдь не такой ласке. Пока же он желал как можно сильнее упиться поцелуями, объятьями, поглаживаниями…              На минуту Семён оторвался от губ Михаила Дмитриевича.              — Шейку поцеловать… — сообщил он, прежде чем начал вытворять с барской шеей, плечами и ушами такое, что Деменков еле успевал постанывать. При этом денщик мягко сжимал и массировал его бёдра, талию, руки…              — Скоро, барин…              — Погоди, — возразил Деменков. — Не вся потеха. Большего хочу. Буде мы с тобою… уважишь барина, а?              — Так точно! — воскликнул Семён, глядя на Михаила Дмитриевича во все глаза.              — Ты как привычен-то, дружок? — выдохнул Деменков. — Мне всё одно, под тобою иль на тебе.              Семён любовно огладил ладонями лицо Михаила Дмитриевича и зачастил, волнуясь:              — Барин, милый барин, я все энти дни только и делал, что о Вас думал, думал всяко, и эдак, и так, как стыднее, а Вы и не гоните, барин, а Вы и сами охочи тож… Не спрашивайте, барин, потому со всех сторон Вы мне любы, так я Вам доложусь!              Деменков на секунду задумался.              — Приустал я сего-то дня, Сёмушка, — ответил он игриво, щекочущими движениями поглаживая бедро денщика. — Ведь знаешь, сколь барам нега надобна, сколь жаждут они радения да рвения служителей своих… Ты меня покуда ублажи, потрудившись, а потом уж, как сил моих прибудет, так и ублажи, подставившись…              — Точно так, понял, барин… — жарко выдохнул Семён и тут же засуетился с кальсонами. — Всё в лучшем виде, барин… Всё в лучшем виде…              Деменков раскинулся на подушках, блаженно улыбаясь. Его нутро сладко сводило в предвкушении.              Семён разместился между согнутых ног барина и просунул дрожащие пальцы промеж его ягодиц. Михаил Дмитриевич ощутил прикосновение к сокровеннейшему местечку своего тела. Поняв, что Семён трогает его искалеченной рукой, он облизнул губы.              — М-маслица бы, барин, а? А хотите, я… языком… — сказал Семён, и тут же уткнулся пылающим лицом в барскую шею, до того невыносимо постыдно и невероятно сладко казалось ему то, что он предложил.              Михаил Дмитриевич одарил его поощрительным поцелуем, и денщик, спустившись к бёдрам барина, робко коснулся языком его промежности. Желание оказалось сильнее смущения, и вскоре он уже с наслаждением умащивал срамную дыру слюной. Иногда он поднимал глаза, и взгляд у него был такой робкий, будто он единственный в мире додумался до такой постыдной ласки.              «Неужто и впрямь так о том полагает? Неужто его никто доселе не просил?»              — Мочи нет, давай! — выдохнул Деменков, и Семён, не заставив повторять, осторожно устроился на нём сверху и с протяжным стоном проник в его распалённое нутро.              — Давай, хороший мой… Давай же… — шептал Михаил Дмитриевич между короткими, дразнящими поцелуями.              Семён задвигался внутри — сначала осторожно, медленно заелозил, а потом стал вбиваться быстро и с силой. Его рот был раскрыт — денщик хватал воздух, как утопающий, стонал в голос громче барина и глядел на того с бесконечным обожанием. Непрерывное наслаждение было даровано нутру Деменкова, всему его телу, чувствам и глазам — и в сердце и в паху одинаково бушевали волны жара. Михаил Дмитриевич подумал, что Семён пребывает в ещё большем экстазе, и тут же ощутил его руку на своём члене. Деменков не успел произнести ни звука, прежде чем волны в груди и в нутре захлестнули его полностью и он кончил с коротким вскриком.              Придя в себя, Михаил Дмитриевич ощутил, что заполнен семенем денщика. Семён слегка дрожал и, когда Деменков поднял руку к его виску, перехватил её и поцеловал. Затем он без памяти приник губами к его рту, покрыл поцелуями лицо и шею:              — Благодарствуйте, барин… Благодарствуйте…              — Ублажил примерно, на славу утешил, ничего не скажешь, — похвалил Деменков, бережно поглаживая Семёна по спине. — Теперь очередь моя.              Семён, не прекращая страстных поцелуев, дал уложить себя так, как угодно барину — на бок. Деменкову очень хотелось глядеть денщику в лицо, но он помнил, что спина его изранена, и знал, что лежать на ней ему будет больно.              Теперь их тела оказались в том же положении, в каком были в самом начале, когда Михаил Дмитриевич поглаживал кожу Семёна между жестокими отметинами. И денщик, и барин заметили это.              — Не страшись, Сёмушка. Со мною никогда не претерпишь боли, — сказал Деменков с намерением двусмысленно. Денщик лишь судорожно выдохнул.              Деменков смочил пальцы слюной и аккуратно проник ими в Семёнов зад. Возможно, Семён и напрягся бы от волнения, но не смог — его нутро, не споря в этом с остальной натурой, желало угождать и с готовностью раскрывалось навстречу.              — Не больно ведь, Сёмушка? — спросил Деменков на всякий случай.              — Никак нет, барин… — выдавил денщик. — Какое там…              Размяв Семёна как следует, Михаил Дмитриевич осторожно прижался к нему сзади и медленно, но уверенно вошёл.              Семён застонал, а после, когда Деменков начал двигаться, заскулил, уткнув лицо в подушку.              «— Как жарко… — Сколь пламенно…» — одновременно выдохнули они.              Михаил Дмитриевич был весь во власти острого наслаждения, и ему хватило нескольких движений, чтобы излиться внутрь денщика. Опомнившись от фейерверка чувств, он спохватился, что не оказал Семёну подмоги, и быстро сунул руку в его пах, но тут же вытащил её влажной — денщик кончил в тот момент, когда кончил его барин.              Деменков бережно развернул Семёна к себе и крепко-крепко обнял. Некоторое время они лежали так, пока не отдышались. А отдышавшись, поняли, что всё ещё полны желания…       

***

             Наконец, вдоволь натешившись, умаявшись, насквозь пропотев и пропитавшись семенем, барин и денщик ощутили, что на сегодня упились друг другом предостаточно. Но и тут не желали они сразу вверить себя ванне и сну: всё ещё тянулись друг к другу чувствами, мыслями. Хотелось говорить.              — А я ить… кажинную ночь… — проговорил Семён, любовно глядя на барина и ласково перебирая его волосы.              — Что такое?              — Да рукой-то себя, об Вас думаючи.              — Как же я не примечал?              — Вы спать изволили. Я вставал и уходил к себе. А после вороча́лся.              Михаил Дмитриевич рассмеялся и коротко поцеловал с охотой подавшегося навстречу Семёна в губы.              — А ведь неспроста тебя прогнал Сергей Протасьевич? — спросил Деменков, помолчав. — Да не в штаны же ты ему лез? Впрочем, я шучу. Никак, понимаешь, не разгадаю: на кой же чёрт ты тот несчастный галстух взял?              Денщик потупился.              — Их высбродь не знали, и я бы никогда, пусть и жгло меня всего, ах как жгло… Галстух-то тот взял я на потребу срамную, как же тут скажешься им, для чего… Хотелось, чтоб при мне был, когда я… рукой себя… к сердцу прижимать…              В этот раз Михаил Дмитриевич припал к губам денщика поцелуем глубоким и сладостным, и не разрывал его, пока не убедился, что Семён больше об Ащерине не думает.       

***

             Засыпая, Деменков мысленно поздравил себя, что обрёл то, чего так долго искал. Впереди он ожидал только блаженства, и твёрдо знал, что получит ожидаемое. Михаил Дмитриевич был одновременно очень счастлив и очень спокоен. Он знал, что Семён тоже всегда будет с ним очень счастлив и очень спокоен — хотя спокоен всё-таки немного меньше.              Ровно настолько, чтобы оставаться способным переживать за своего барина.