разбавь мои мысли

— Я видела! Представляете, видела! — сидящая за соседней партой девочка громким шепотом обменивается впечатлениями со своими подругами, окружившими парту со всех сторон. — Все в галстуках и одинаковой одежде, и там ещё музыка играла на перемене. Я мало что помню, но на эмблеме вроде было написано что-то про московский лицей. Это, блин, так далеко, я уже хочу его увидеть! Девичий шепот начал сливаться в непрекращающийся гул, когда на рассказчицу посыпалась тонна разнообразных вопросов. Беличенко шумно выдохнул, вытягивая чёрные наушники из обшитого нашивками потрёпанного портфеля. Десяток секунд, потраченный на распутывание проводков — и чужие голоса затихли, сменяясь вступлением любимой песни. К соседней парте стекалось всё больше и больше людей. Он положил голову на руки, прикрывая глаза. Саша действительно старался не романтизировать всю эту странную историю с родственными душами. Для него тема соулмейтов была далёкой и непонятной. Знать, что где-то среди миллиардов людей есть кто-то, предназначенный именно для тебя, было, конечно, чертовски приятно. Расстраивала система. Эти непонятные «вспышки», во время которых ты видишь то, что видит твой соулмейт, случающиеся в совершенно рандомный момент времени — единственная зацепка для поиска. Это пугало. Это, чёрт, ненормально пугало! Неожиданные десять секунд на то, чтобы изучить картинку перед чужими, незнакомыми глазами — и снова тишина на непонятное количество времени. Выцепил какую-то необычную деталь — считай, что повезло. Ищи. Перерывай соцсети, сотни фотографий, тысячи городов с ненормальным огоньком надежды внутри. Жди следующего «обмена взглядами». Живи. А если не выцепил? А если растерялся, не заметил ничего особенного, не запомнил что-то, что могло бы помочь нащупать эту красную нить, связывающую тебя с твоим человеком? Что делать тогда? Ждать непонятно сколько для следующей попытки? А если её не будет? Если вообще больше ничего не будет? Вдруг он так никого и не найдёт? Вдруг он так и останется? Останется. Совершенно. Один. Жить, постоянно прокручивая в голове эти пугающие слова, было до ужаса сложно. Но он жил. Старался. Учился в школе, готовился к экзаменам, ссорился с не всегда объективными учителями. Играл на гитаре, красил волосы, тянул тоннели. Мечтал стать кем-то большим, чем просто «мальчик из Барнаула». Собирался поступать на учителя. Заводил и терял друзей, наблюдал за тем, как соулмейты наконец-то находят друг друга, за тем, как люди впервые переживают этот таинственный «обмен взглядами». Бесконечно шутил на тему того, что останется один. Говорил, что не переживает. Называл всеобщее восхищение системой родственных душ глупым. Но каждое утро просыпался с надеждой на то, что именно сегодня это случится. Именно сегодня он выпадет из реальности на несколько долгих десятков секунд, увидев мир совершенно другими глазами, впервые почувствует, что не один. Что действительно не один. Почувствует своего человека, свою родственную душу, настолько близко, насколько можно — может даже, если повезёт, мельком увидит её отражение в зеркале или витрине магазина. Заметит что-то особенное. Что-то, что позволит хотя бы на шаг приблизиться к тому, чтобы наконец-то взять соулмейта за руку. Где бы он ни был. Кем бы он ни был. Чёрт, достаточно просто того, чтобы он был. Остальное не важно. Глупые детали. С остальным можно сжиться. С одиночеством сживаться не получается. Саша пытался, чёрт, он действительно пытался завести с кем-то отношения. Находил девушек — красивых, талантливых, прекрасных — к которым тянуло, находил взаимную симпатию и влечение. Но всё это, начиная от ночных разговоров и заканчивая сном в одной постели, было пустым. Слишком сильно чувствовался тот факт, что всё происходящее — временно. Слишком сильно ощущалось то, что рядом не твоя родственная душа. Такие отношения — что-то вроде таблеток, помогающих немного отвлечься от реальности. Закидываешься ими и даже некоторое время чувствуешь, что всё так, как нужно, что сопящая на твоём плече светловолосая миниатюрная девочка — действительно твоё будущее, а не просто проходящий мимо жизненный этап. Смешно. Вот только к эффекту после таких таблеток привыкаешь слишком быстро. Они перестают «вставлять». Перестают дарить это тонкое, эфемерное чувство счастья, остающееся шлейфом чужих духов на подушке и отпечатком губной помады на щеке. Слишком быстро. Слишком больно. Теперь не смешно. Его самые долгие отношения продлились пять с половиной месяцев. Они держались на чём-то большем, чем просто желание не быть в одиночестве — они держались на понимании, общих интересах и настоящей дружбе. Беличенко даже может назвать их самыми приятными за всю свою недолгую жизнь. Но закончились они так, как заканчивается всё хорошее — быстро, резко, словно ударом в лицо от жестокой реальности, смеющейся так отвратительно-гадко. Её звали Настя и она уехала в Питер на поиски своего соулмейта. Она была милой. Он был за неё рад. В последний раз, когда они списывались, девушка обещала приехать обратно на новогодние праздники, навестить родителей, увидеться с Сашей. Но так и не приехала. Прислала открытку с красивым изображением Невы и подписью о том, что она наконец-то отыскала родственную душу. И желает ему того же. Говорила, что это такое невообразимое счастье — иметь рядом кого-то настольно близкого, и что эти всепоглощающие чувства стоят того, чтобы так долго искать. Действительно стоят всех тех годов одиночества. Беличенко бережно хранил этот проклятый кусок картона с знакомым почерком и так чертовски, чертовски скучал по ней. Настя была его единственным близким другом и, несмотря на то, что он хотел, чтобы она была счастлива, он так же невероятно хотел увидеть её снова. Просто чтобы вспомнить, что кто-то есть рядом. Чтобы вспомнить, что он не один. Саша перебирает струны, сидя на кровати в своей комнате, и взгляд неосознанно падает на массивное зеркало, по бокам обклеенное цветастыми стикерами и вырезками из музыкальных журналов. Большая эмблема «Black Parade» выделялась на фоне других наклеек, сразу приковывая к себе взгляд. Его любимая. Когда мама притащила зеркало в его комнату, она говорила, что «заберёт его, как только найдёт, куда поставить», но в конце концов даже не вспомнила об этих словах. Новый предмет мебели быстро оброс своеобразными украшениями, вписываясь в мрачноватый стиль подростковой комнаты, словно влитой. Парень взъерошил криво осветлённые волосы с отросшими тёмными корнями. Домашний эксперимент под кодовым названием «да похуй, мне нужны перемены» вышел достаточно неплохим и следовало бы повторить его снова. Несмотря на то, что тёмные пряди имели свою особенную красоту в этой грязноватой небрежности, Саше больше нравилось видеть на себе блонд. Аккорд за аккордом. Бас, третья, вторая, третья, первая, вторая, третья. Бас, третья, вторая, третья, первая, вторая третья. Бас, третья, вторая… И пальцы замерли, так и не перейдя к следующей струне. Вокруг повисла пугающая тишина. Саша постарался дёрнуть рукой, но тело будто бы вышло из-под контроля, замерев на месте и не желая подчиняться командам мозга. На секунду голову сковал дикий страх — что случилось? Почему? Как? Стало тяжело дышать. Картинка перед глазами поплыла, медленно превращаясь в непонятную цветовую смесь. Резко накатила темнота. Что происходит?.. Вспышка света, ослепляющая до боли в глазах, ворвалась настолько резко, что зрению понадобилось несколько долгих секунд, чтобы начать воспринимать окружение нормально. Как только фокус вернулся на место, позволяя рассмотреть картину вокруг, Беличенко почувствовал, что, кажется, не дышит. Он стоит на сцене. Впереди — маленький зал, забитый людьми. Клуб? Да, кажется, клуб. Он выступает? Но с чем? Счастливые лица зрителей освещают яркие цветные огни. Красный тут же сменяется синим, синий — неоновым фиолетовым, к общей картине добавляется золотой. Люди двигают губами, произнося какие-то слова, но они не доходят до слуха — вокруг словно бесконечный вакуум, не пропускающий ни звука. Абсолютная тишина. Никто не прыгает и не тянется вперёд — все стоят, подняв вверх телефоны с включенными фонариками, и водят ими из стороны в сторону. Несмотря на то, что тесный клуб вмещает в себя всего пару десятков человек, происходящее всё равно захватывает дух. Просто волшебно. Саша вертит головой, пытаясь выхватить как можно больше деталей из открывшейся перед глазами картины. Бьющий в глаза свет слепит, заставляется жмуриться, но всё равно искать, искать, искать. Внутри полыхает настоящее пламя. Это происходит. Он смотрит на мир глазами своего соулмейта. И, чёрт, этот мир просто прекрасен. Взгляд вдруг опускается вниз, и парень видит чёрную гитару, футболку с цветастой эмблемой альбома Fall Out Boy, ярко-красные кеды, руку с чёрными, неаккуратно накрашенными ногтями и ровную татуировку пустого круга на предплечье. В голове проносится беглым смешком мысль о том, что насчёт музыкальных предпочтений они ссориться уж точно не будут. Вдруг он понимает, что больше не может менять угол обзора. Он потерял контроль над чужим зрением, а это значит, что скоро секунды обмена подойдут к концу. Место ненормального счастья занимает очередная порция паники и страха. Нет, нет, нет! Он не успел увидеть всё, что нужно! Этого мало! Этого так мало! Нет! Нет.

Ты мне нужен.

Пожалуйста. Нет.

Я не хочу снова быть один.

Пожалуйста.

Не бросай меня.

Картинка перед глазами вновь мутнеет, превращаясь в ненормальное буйство красок, среди которого яркими цветными огоньками выделяются вспышки света и огни зрительских фонариков. Перед тем, как окончательно потерять связь с соулмейтом, он слышит незнакомый голос, звучащий прямо в голове, совсем рядом. «Сорян, ребят, просто моё солнышко решило засветить мне прямо в глаза именно в этот момент». Темнота. Яркий свет.

Не бросай меня.

Пустая комната. Одиночество.

***

Саша находился в состоянии полупогибшей амёбы на протяжении всей последней недели. Он тратил своё время лишь на то, чтобы отыскать на просторах интернета своего человека. Человека с яркими красными кедами, обклеенной стикерами чёрной гитарой и той странной татуировкой. Он убивался, совершенно потерял интерес к чему-либо, забил на учёбу, иногда даже просиживал за компьютером всю ночь, попросту забывая, что, несмотря на все эти соулмейтские штуки жизнь всё ещё идёт вперёд. И она не намерена ждать. В очередной раз сидя за партой и смотря в отвратительно-зелёную доску полностью отсутствующим взглядом, Беличенко вдруг услышал чей-то голос. Потребовалось совершить над собой огромное усилие, чтобы сфокусировать взгляд на силуэте стоящего рядом человека и начать различать слова, превращая их из непонятного фонового шума во что-то осмысленное. — …ты выглядишь так, словно сдох ещё в прошлый понедельник, чувак! Это не дело! — его хороший знакомый стоял рядом, положив руки на столешницу, и постукивал по разрисованному шариковой ручкой дереву. Саша не мог назвать его, Андрея, своим другом — такие слова из его уст было достаточно сложно заслужить — но этот паренёк уже давно вышел из круга тех обычных одноклассников, общение с которыми сводится лишь к обмену конспектами и шаблонным приветствиям. Он был интересным. — Не хочешь говорить, что случилось — молчи. Но сегодня в восемь — напротив супермаркета. Я приведу с собой пару своих ребят и пойдём выбивать из тебя эту депрессивную дурь. Он пару раз несильно хлопнул по столу, как бы завершая свой короткий монолог, и ушёл, оставляя Беличенко наедине со своим негодованием и несогласием. Парень уж было окликнул уходящего, но его тихий возглас недовольства потонул в громко звенящем школьном звонке. У него, вообще-то, есть планы на вечер! Ну и что, что все эти планы — вновь просидеть ночь без сна, перерывая сотни музыкальных групп и миллионы чужих фото. Саша был готов бить больно и по голове любого, кто назвал бы эти манипуляции «глупыми тщетными попытками». Даже если шанс отыскать таким образом своего соулмейта стремился к нулю, ему было попросту плевать. Даже одна десятая процента — уже не ноль. Даже одна десятая процента помогает дышать полной грудью и надеяться на то, что ты отыщешь. Даже одна десятая процента спасает от съедающего изнутри чувства одиночества. Саша про себя ругается, матерится и крушит всё вокруг, жалуясь на свою судьбу, на неудачи и на то, что его знакомому никогда не понять этих чувств. Ругается, матерится, крушит — но всё равно в семь сорок пять накидывает на плечи куртку, чтобы в восемь быть на месте встречи. Его тошнит от собственной беспомощности, а в глазах рябит от количества просмотренных за последнюю неделю фотографий, так что решение немного проветриться — лучшее на данный момент. Компания у Андрея состояла из парочки шумных подростков — таких же, как и они сами. Атмосфера типичных алкогольных вечеринок, исходящая от них физически ощущаемыми волнами, действительно помогала немного расслабиться и даже начать участвовать в общих разговорах. Они были весёлыми. Простоватыми, типичными до ужаса, но весёлыми. Это было то, что нужно. Это помогало. Маленький клуб скрывал в своей полутьме несколько десятков человек и, как гласила афиша на входе, три музыкальных группы с незнакомыми Саше названиями. Увидев одну из них, Андрей принялся тыкать пальцем в надпись, разглагольствуя о том, что это — лучшая барнаульская группа на его памяти и что «эти пидорасы ещё зададут всем жару, вот увидишь». Саша видел. Если у «этих пидорасов» хватило ума назвать группу Шары, то от них действительно можно было ожидать всего на свете. Люди были равномерно распределены по тесному помещению: кто-то расположился за немногочисленными столиками, кто-то сидел за барной стойкой, кто-то просто стоял, облокотившись о стену, переговариваясь о чём-то своём. Судя по афише, это вечер каких-то рок-ноунеймов и контингент здесь собрался соответствующий. Беличенко неосознанно усмехнулся. Он вписывался в это место как нельзя идеально. На сцене — малюсеньком возвышении где-то в углу комнаты — ошивалось несколько человек. Один из них крутил в руках барабанные палочки, то и дело поправляя смешной хвостик на голове, и разглагольствовал о чём-то. Его слушатель сидел на краю сцены, перебирая струны на бас-гитаре, и кивал, изредка поглядывая на наручные часы. — Задерживаются, — спокойно сообщил Андрей, проследив за взглядом знакомого. — Должны были ещё минут двадцать назад начать. Мы вовремя. Парень жестом пригласил компанию занять один из столиков, стоящих ближе всего к сцене. Видимо, посетителей, которые пришли именно послушать эти неизвестные группы, было мало — в основном все занимались своими делами, не особо заостряя внимание на музыкантах. Беличенко наоборот не мог оторвать взгляда от инструментов и этих двух странных парней. У него было непонятное предчувствие, комочком сжимающееся где-то глубоко под рёбрами. Он не понимал, что происходит, но ощущал, что надвигается что-то… неизвестное. Это пугало. Заставляло оглядываться по сторонам в поисках причины подобного настроения, и, не находя ничего, залпом осушивать принесённые кем-то из компании стаканы с крепим алкоголем. Саша не особо любил пить, но горький привкус во рту отлично перебивал незнакомые ранее чувства, переливающиеся в груди. Он слышит, что сидящие рядом ребята обсуждают что-то, но не вникает. Попросту не может вникать. Где-то сзади слишком громко хлопает дверь. Беличенко вливает в себя вторую порцию алкоголя под весёлый свист Андрея. Похуй. Подавись своими блядскими намёками и системами, судьба. Кому они вообще сдались? Он слышит чей-то отдалённый голос. Кто-то с кем-то здоровается, кто-то кому-то даёт пять. Мимо столика, задевая его и извиняясь на ходу, проносится тёмноволосый парень с гитарным чехлом наперевес. Он на ходу избавляется от куртки, свободной рукой пытаясь вытащить музыкальный инструмент. Судя по реакции сидящих на сцене парней незнакомец и был той недостающей частью паззла, без которой начать концерт было попросту невозможно. Саша по непонятной причине не может оторвать взгляда от чужой спины. Парень говорит с друзьями, перекидывая ремешок гитары через плечо, и только сейчас Беличенко замечает такой яркий красный цвет кед. Совпадение, да и только. Пиздец какое совпадение. Эй, вселенная, слышишь? Да пошла ты нахуй с такими совпадениями! Руки чешутся взять третью порцию отвратного алкоголя, но парень не сдвигается с места — сидит, сжимая в руках пустой стакан, и чувствует, как волнение внутри нарастает. Незнакомец взъерошивает чёрные волосы и смеётся. Звонкий смех отдаётся эхом в пустой, лишённой мыслей голове. Он сходит с ума? Саша отчётливо слышит, как обвинительным тоном парень с хвостиком спрашивает, где же шлялась их одна треть всё это время и почему опоздала на двадцать минут. Сидящий рядом басист лишь улыбается, легонько ударяя друга по плечу, мол «успокойся, да всё бывает». Всё ещё стоящий спиной незнакомец начинает говорить. И Саша вдруг понимает. — Сорян, ребят, кто же знал, что сегодня будут такие ебанутые пробки! Пустой стакан падает на пол, разбиваясь вдребезги. Кто-то из его компании отскакивает в сторону. Незнакомец поворачивается. Чёрная гитара, обклеенная стикерами. Красные кеды. Татуировка круга на открытом предплечье. И глаза, смотрящие прямо на Сашу. Широко распахнутые глаза. Не моргающие глаза. Узнающие глаза.

Не бросай меня.

Саша едва переставляет ноги — всё тело будто бы налилось свинцом и двигать себя вперёд становится практически непосильной задачей. Парень стоит на сцене, кажется, даже не дыша, и всё ещё следит взглядом за Беличенко. Шаг. Второй. Третий. Он поднимает голову, чтобы столкнуться взглядом со стоящим на возвышенности человеком. Чтобы столкнуться взглядом со своим с о у л м е й т о м. Чужая рука бегло проходится по светлым волосам с тёмными отросшими корнями, замирает чуть дольше положенного возле скулы. Парень улыбается, и Саша может поклясться, что улыбки ярче он никогда в своей жизни не видел. — Я Вася, и тот стикер с кемами на зеркале просто офигенный! Покажешь, где купил? Беличенко одними губами произносит тихое «Саша» и чувствует, как на лице расплывается счастливая, идиотская улыбка. — Конечно. Этим же вечером они вместе идут домой, обсуждая музыку, и тот момент, когда их пути расходятся, остаётся в сердце Беличенко навсегда. Звёздкин — боже, он сначала и не поверил, что это настоящая фамилия! — обнимает его, и Саша, вдыхающий приятный запах чужого мятного шампуня, так чертовски не хочет его отпускать. На следующий день он впервые играет для кого-то свою песню. Вечером — впервые оказывается в домашней студии Шаров. Через неделю Звёздкин собственноручно клеит на край его зеркала стикер с логотипом их — теперь их — группы, и смеётся, смеётся, смеётся. Саша наблюдает за яркой зелёной головой и не понимает, чем заслужил такое счастье. Ровно через месяц после их знакомства подушка на кровати в его комнате пахнет мятой, а утро впервые за долгое время больше не кажется чем-то отвратительным. Через полгода засыпать без Звёздкина под боком уже не получается. — Что ты делаешь? — Вася, одетый в странный, заношенный зелёный свитер с кривой новогодней ёлкой перегибается через плечо соулмейта, чтобы заглянуть в его записи. — Это письмо? Саша переворачивает картонку, демонстрируя цветастую открытку, и парень чуть склоняет голову набок в заинтересованном жесте. Чужие волосы щекочут шею и Беличенко не выдерживает — наклоняется влево, прислоняясь своей щекой к щеке Звёздкина, и чувствует, как он замирает на секунду. Вечно холодные пальцы тут же взъерошивают волосы — всё так же осветлённые в домашних условиях, всё так же с отросшими корнями — и Вася отстраняется, улыбаясь. — Не буду мешать. Саша кивает, опуская голову ниже, пряча довольную улыбку в колючем свитере с высоким горлом. Звёздкин всегда краснеет чертовски мило. Он выводит последнее слово, ставит аккуратную точку и улыбается. Вкладывает в конверт открытку и два билета на их ближайший питерский концерт. Запаковывает. Этим же вечером закидывает в почтовый ящик. «Ты была права, Настя, — окончательно осевшая в Питере девушка расплывается в улыбке, пробегаясь тонкими пальчиками по такому знакомому почерку, — такое счастье действительно стоит того, чтобы его искать». Звёздкин целует соулмейта под бой курантов и свист со стороны друзей. Саша загадывает никогда с ним не расставаться. Вася улыбается, утыкаясь носом ему в шею, и на все вопросы отвечает лишь «нельзя говорить — не сбудется»…

…но на самом деле загадывает то же самое.