Капли дождя

      Мир застыл в оттенках свинца и пепла. Дождь, не то плачущий, не то равнодушно омывающий грешную землю, струился с небес сплошной, унылой завесой. Две капли, отяжелевшие от влаги, медленно скатились с пропитанных водой золотистых прядей, упав на размокшую землю у его ног. Они были похожи на слезы, которых у него уже не оставалось.              Он стоял, вобрав в себя всю немую боль мира, и его потухший, безжизненный взгляд скользил по знакомому пейзажу. Кладбище. Одно из многих. В его сознании, затуманенном горем, теплилась крошечная, жалкая надежда, что это всего лишь кошмар, самый жестокий из всех, что ему снились. Что он проснется в своей постели, услышит возмущенный крик Сакуры, что он снова проспал, едкие замечания Сая, все еще не научившегося держать язык за зубами и не доводить людей до греха, почувствует запах завтрака, а за стеной послышится голос Какаши, что-то ворчащий под нос.       Но нет. Холодный мрамор под его пальцами был ужасающе реален. Влажный ветер, швырявший в лицо ледяные брызги, был реален. И каменная глыба перед ним, вросшая в землю, как клык мертвого великана, была самой чудовищной реальностью из всех.       Наруто Узумаки медленно, с трудом, будто каждое движение отзывалось невыносимой болью в душе, провел пальцами по резным буквам. Шероховатость камня, холод, исходящий от него, проникал глубже кожи, прямо в сердце. И снова эта дикая, истерическая усмешка вырвалась из его глотки, переходя в горький, надсадный хохот. Он взлохматил свои мокрые волосы, закинул голову, подставляя лицо струям дождя, и смеялся, пока смех не превратился в беззвучные рыдания. Почему? Почему именно он? Его друзья? Почему ни кто-нибудь другой? Да, Наруто хотел защитить всех, до кого мог дотянуться, но он все-таки был человеком со своими привязанностями и недостатками, а потому, конечно же, близкие товарищи, прошедшие с ним и огонь и воду, были ему куда ближе гипотетических людей чьих имен и лиц он никогда не знал.       Он обращался к небу, к дождю, к безмолвным камням, но ответа не было. Лишь шелест мокрой листвы да бесконечный стук дождя по крышам далеких домов.       Перед ним, невысокая и до боли простая, стояла темно-серая плита. На ней — имя. Всего одно имя. Но какое оно было громкое, какое значимое когда-то. А теперь — просто набор слогов, высеченных в камне, украшенный изящными, почти нежными завитушками и крошечными цветами, точно такими, какие она любила при жизни.

Яманако Ино

             Они не были лучшими друзьями. Не делились самыми сокровенными секретами, не дрались плечом к плечу в первых рядах, как с Саске. Они были… одноклассниками. Товарищами. Частью того шумного, яркого пазла, что звался их юностью. Так отчего же сейчас его горло сжимал такой тугой, болезненный ком? Отчего предательские слезы, которые, казалось, должны были давно иссякнуть, снова наворачивались на глаза, горячие и соленые? Отчего вид этого имени причинял физическую боль, будто в груди раскрывали свежую, кровоточащую рану?       Ино Яманака. Он помнил ее глаза. Не те, что сверкали азартом во время спаррингов или заигрывали с Саске. А те, что он увидел уже после. После войны, после того, как она лишилась всего. Лазурные озера, полные такой бездонной скорби и боли, что смотреть в них было невыносимо. Она не жила. Нет. Она существовала, как тень, блуждающая по руинам своего счастья. Она потеряла отца. Мать. Шикамару. Чоуджи… Список был длинным, слишком длинным для одного сердца. Наруто помнил, как она стояла на похоронах, похожая на хрупкую фарфоровую куклу, и беззвучно рыдала, а ее плечи мелко-мелко дрожали. Он тогда подошел, хотел что-то сказать, найти нужные слова, но все они казались пустыми и бессмысленными. Он просто стоял рядом, разделяя ее молчаливое горе.       Узумаки поднял взгляд на небо — черное, густое, бесконечное. Оно было похоже на гигантскую похоронную вуаль, наброшенную на весь мир. И в этой темноте, как проклятые кинокадры, начали всплывать образы. Лица. Улыбки. Последние взгляды.       Ирука-сенсей. Тот, кто первым поверил в него. Не просто поверил — разглядел за личиной джинчурики девятихвостого одинокого, изголодавшегося по ласке ребенка. Тот, кто смотрел на него не с опаской или ненавистью, а с теплой, отеческой грустью и надеждой. Кто называл его не демоном, а сыном. Это слово до сих пор отзывалось в душе Наруто сладкой и одновременно разрывающей сердце болью. Он погиб так же, как и жил — закрыв собой того, кто был ему дорог. От взрыва биджудамы, ослепительно-белого и оглушительного. Наруто до сих пор чувствовал его последнее объятие — невероятно крепкое, защищающее, готовое принять на себя всю боль мира. Чувствовал тяжесть его тела, прикрывающего его, теплую, липкую от крови руку на своей щеке, смывающую грязь и страх. И тот тихий, прерывистый шепот, пробивавшийся сквозь грохот битвы прямо в самое сердце: «Горжусь тобой». В этих словах была вся его жизнь, все прощение и вся любовь, которые он когда-либо получал. И они стали его вечным проклятием.              Какаши-сенсей. Вечно загадочный, вечно прячущий лицо и душу за маской и страницами «Приди приди, Рай». Казалось, его невозможно удивить, задеть или убить. Он был тенью, легендой, призраком. Но он пал, как настоящий шиноби, без пафоса и громких слов, просто выполнив свою работу до конца. Забрав с собой в небытие десятки врагов, но заплатив за это единственное, что у него было, — собственной жизнью. Наруто видел это. Видел, как тот единственный, видимый глаз, всегда такой насмешливый и уставший, медленно угасал, теряя свой серебристый блеск. В нем не было ни капли сожаления или страха. Лишь спокойная, безмерная усталость и та самая, знакомая до боли уверенность, что его ученик, упрямый, непобедимый Наруто, справится и без него. Этот взгляд был последним уроком — уроком доверия и отпускания. И он был страшнее любого упрека.              Гай-сенсей. Самый яркий, самый громкий, самый несокрушимый пламень юности. Он горел так яростно, что, казалось, мог осветить собой самые темные уголки этого жестокого мира. Его зеленный комбинезон был вызовом всему серому и обыденному, а его крики о «весне юности» — гимном жизни. И этот вечный огонь решил погасить себя ради них. Он открыл Восьмые Врата, Врата Смерти. Его последняя атака была самым ослепительным и самым горьким зрелищем, которое Наруто когда-либо видел. Это был не просто взрыв чакры. Это был салют из самой жизни, фейерверк из плоти и духа. Гай сгорел, как метеор, яростно и стремительно, осветив их путь к победе, которая на поверку оказалась горькой, пустой и бессмысленной. Он подарил им свет в кромешной тьме, но сам навсегда остался в этой тьме. И теперь мир без его оглушительного смеха и безумных выкриков казался слишком тихим, слишком блеклым и слишком… взрослым.              Наруто прикусил губу до крови. Медный, противный вкус заполнил рот, но он не обратил на это никакого внимания. Физическая боль была ничтожной по сравнению с тем адом, что бушевал у него в душе. Их защитили. Ему верили. Ему поклялись. А он их подвел. Эта мысль жгла его изнутри, как раскаленная кочерга.              Он помнил весь ужас, застывший в глазах каждого, когда смерть добиралась и до них. Помнил, как кричала Хината, пытаясь закрыть его своим телом. Помнил…              Нейджи. Гордый гений клана Хьюга. Он умер, как и жил, — по-аристократически благородно и самоотверженно. Его Вращающаяся Ладонь Восьми Триграмм рассеяла смертоносный удар Джуби, направленный на Наруто и Хинату. Но обратной стороной этой защиты стала длинная, острая щепра дерева, пронзившая его грудь насквозь. Наруто держал его на руках, чувствуя, как уходит жизнь, и слушал его последний, прерывистый шепот.              Киба и Акамару. Неразлучные друзья. Больше чем друзья — единое целое. Они были олицетворением дикой, неукротимой преданности, которая не знает слова «отступление». И они полегли так, как и жили, — вместе. Прикрывая отход своих товарищей, они стали живым бастионом на пути орд белых Зецу. Наруто видел это. Видел, как они, уже израненные, истекающие кровью, стояли спиной к спине — Кибa, с оскаленными клыками, срывающий горло в последнем боевом кличe, и Акамару, когда-то пушистый щенок, а теперь седой великан, рычащий хрипло и отчаянно, защищая своего хозяина до последнего вздоха. Они отбивались с яростью загнанных зверей, зная, что это конец, но не позволяя себе ни на секунду дрогнуть. Наруто видел, как волна безликих белых тел накрыла их с головой, поглотила, и последнее, что он услышал, был не крик боли, а одинокий, прощальный вой Акамару, полный такой тоски и верности, что от него застывала кровь в жилах. И потом — тишина. Звенящая, оглушительная тишина на том месте, где только что кипела жизнь.       Шино. Молчаливый и рациональный. Всегда спокойный, всегда с невозмутимым лицом, скрывающим за темными очками бурлящий, неукротимый рой мыслей и тактик. Он никогда не был на виду, предпочитая тень яркому свету, но его присутствие всегда было фундаментом, на котором держалась команда. И свою смерть он нашел в тишине, соответствующей его характеру. Не было громких криков, не было ярких вспышек. Он просто использовал всех своих насекомых — каждую букашку, каждого жука, всю свою жизнь — как единый, живой, дышащий щит. Наруто видел, как темная, гудящая туча насекомых сомкнулась перед ним сплошной стеной, приняв на себя смертоносный удар, предназначенный для других. Это был расчетливый, холодный и самый страшный акт самопожертвования. Шино не кричал. Он просто стоял, отдавая последние приказы своему рою, и смотрел из-за очков на Наруто, и в его взгляде не было ни страха, ни сожаления. Лишь спокойное понимание и молчаливый вопрос: «Время купил я тебе. Справишься, надеюсь?» Эти несколько драгоценных секунд, вырванных у самой смерти, были оплачены тысячами маленьких жизней и одной большой, молчаливой и преданной до конца.       А что касается нее… Наруто горько усмехнулся, его губы искривились в гримасе, не имеющей ничего общего с улыбкой. Хината. Тихая, сильная Хината. Принцесса Хьюго. Она умерла. Умерла у него на руках, истекая кровью, смотря на него своими большими, чистыми глазами, полными бесконечной любви. Он пытался донести ее, кричал, звал на помощь, но его ноги были повреждены, а чакра почти на нуле. Он просто не успел. Не успел передать ее медикам, Цунаде, Сакуре… Не успел. Ее последнее дыхание было теплым ветерком на его щеке и словами: «Я всегда… верила в тебя, Наруто-кун».              Шикамару и Чоуджи. Мозг и мускулы их некогда шумной команды. Они вдвоем вызвались стать живой приманкой для Мадары. Их план был гениален и безумен одновременно — заставить титана сосредоточиться на них. «Какой труд… — тогда сказал Шикамару, сжимая в руках кунаи. — Но иного выхода нет». Они знали, что это смерть. Но пошли. Чоуджи, расправив крылья бабочки, стал гигантским щитом, а Шикамару, используя всю свою гениальность, опутывал Мадару тактическими ловушками.              Тен-Тен и Рок Ли. Они бросились им на подмогу без тени сомнения. Тен-Тен, как настоящая королева оружия, обрушила на врага весь свой смертоносный арсенал — Банановый Веер, Красную Тыкву, легендарные мечи. А Ли… Ли открыл Седьмые Врата, Врата Чуда. Его тело стало оружием, работающим на износ. Наруто слышал, как с хрустом ломаются его кости, как рвутся мышцы и сосуды. Но он не останавливался. Он бился, крича свои знаменитые «Огонь юности!», пока его тело не превратилось в окровавленную развалину. Они старались. До самого конца. И верили. Верили, что их жертва не напрасна.              Пара горячих капель, наконец, прорвав плотину, скатилась по его щекам, смешавшись с ледяным дождем. Наруто сжал кулаки так, что костяшки побелели и затрещали. Если бы он только знал! Если бы он мог что-то предвидеть! Одна-единственная техника. Всего лишь «Великое Огненное Испепеление» из арсенала Учихи. Огненный смерч, такой мощный, что даже покров Биджу не смог их защитить. Он видел, как его друзья, его семья, обращались в пепел на его глазах. Слышал их крики. И был бессилен.              Его потухший взгляд упал на маленький, истрёпанный блокнотик, лежавший у подножия соседней плиты. Книга, с которой Сай никогда не расставался и которую никому не показывал. Теперь она лежала здесь, насквозь промокшая. Они тоже не были лучшими друзьями. Но Сай был его товарищем по команде. Молчаливым, странным, но своим. Бывший Анбу, в последний миг своей жизни, использовал все остатки чакры, чтобы нарисовать стаю птиц и отбросить на них группу детей подальше от эпицентра атаки Сусаноо. А сам… остался. Принял удар на себя. Наруто навсегда запомнил его лицо в тот миг — на губах Сая играла странная, неумелая, но самая искренняя улыбка, которую Наруто когда-либо видел. «Спасибо… — прошептал он тогда. — За то… что показал мне… что такое дружба».              Ярость, горячая и слепая, захлестнула Наруто. Со всего размаха он ударил кулаком по стволу ближайшего дерева. Раздался оглушительный хруст, и огромная вмятина осталась на мокрой древесине. Боль в костяшках была слабым утешением.              Шизуне. Спокойная, мудрая Шизуне. Она не смогла увернуться от щупальца Джуби. Но в последний миг она успела оттолкнуть от себя Цунаде. А потом… Потом Наруто видел ее глаза. В них был страх. Настоящий, животный страх за себя, за бабушку Цунаде, за всех. И в то же время — надежда. Яркая, живая надежда, горевшая даже перед лицом неминуемой гибели. Эта надежда угасла в одно мгновение. Он во всем виноват. Он и Мадара. Мадара — за то, что начал эту бойню. Он — за то, что не смог ее закончить.              Гаара. Его первый друг. Саске. Брат, соперник, вторая половина его души. Сакура. Та, что всегда верила в него, даже когда он сам в себя не верил. Он нашел их тела рядом. Тряс их, кричал их имена, умолял проснуться, давал пощечины, пытаясь вернуть к жизни. Но они не очнулись. Ни через минуту. Ни через час. Никогда.              Весь их выпуск. Все его товарищи. Все те, кого он клялся защитить, кого любил всем своим большим, глупым сердцем… Все они лежали здесь, под холодными, безликими камнями.              Наруто боялся смотреть на эти плиты. Но боялся не за себя. Он смутно чувствовал, что смерть обходит его стороной. Насмешливая, жестокая судьба забирала у него всех, кого он любил, оставляя его одного гнить в этом аду под названием «жизнь». Как иначе объяснить смерть Куренай, которая погибла в тылу, защищая своего еще не рожденного ребенка? Или Моэги, подруги Конохомару? Даже здесь, вдалеке от главного побоища, гибли люди. Самые лучшие.              В глубине его сознания, в том месте, где когда-то бушевало море ярости и мощи, теперь царила тишина. Курама притих. Девятихвостый, всегда такой язвительный и грозный, теперь понимал своего джинчуурики как никто другой. Он тоже потерял всех. Шукаку, Мататаби, всех остальных… Слышать их предсмертные вопли в своей голове, чувствовать, как гаснут их знакомые, буйные энергии, и не иметь возможности помочь… Это была пытка. Его хвосты нервно взметнулись и бессильно опали. «Это не твоя вина, — мысленно прошипел он, обращаясь к Наруто. — Не ты один в ответе…»              Последний выживший Узумаки просидел так до самых сумерек, пока дождь не начал стихать, а небо не стало окрашиваться в грязно-лиловые тона. Наконец, с нечеловеческим усилием воли, он поднялся. Ноги затекли и не слушались. Если бы он мог, он остался бы здесь навсегда. Но он не мог. Он дал себе новую клятву. Дома его ждала Мирай, дочь Куренай, маленькая девочка, не понимающая, почему мама не вернется. Его ждала Цунаде, сломленная, седая старуха, в глазах которой навсегда поселилось призрачное отражение погибших. Его ждал Конохомару, пытающийся быть сильным, но тонущий в своем горе.              Он пообещал себе, что хотя бы их он защитит. Хотя бы они… должны выжить. Это был его долг. Его проклятие. И его единственная, жалкая причина продолжать дышать в этом мире, который он когда-то мечтал спасти, а в итоге привел к гибели.