meet me halfway

      Вдыхая привычный запах машинного масла и сварочной гари, который оседал горьким привкусом на языке, Чонгук сделал несколько шагов и оказался на втором этаже автомастерской, доставшейся в наследство от отца. С маленькой комнаткой наверху она была для Чонгука единственным домом, где хватало места только для шкафа и потрепанного диванчика. Чонгуку приходилось зарабатывать на жизнь гонками и почти неощутимым доходом от самой мастерской, где клиенты были прежде всего друзьями, такими же, как и он, любящими глотать дорожную пыль.        У него не бывало гостей, и на второй этаж, кроме самого Чонгука, никто никогда не поднимался, поэтому все всегда лежало на своих местах. Кожаная куртка висела на маленьком крючке с обратной стороны двери, а ключи от мотоцикла лежали на картонной коробке, которая служила подставкой под все, чему не находилось места где-нибудь еще. Руки Чонгука всегда пахли машинным маслом. Сколько бы он ни старался отмыть этот едкий запах, казалось, он въелся в кожу, смешиваясь с кровью. Это нисколько его не расстраивало. Смесь цветочного мыльного аромата и масла после стольких лет казалась слишком приятной и ассоциировалась с домом, пусть и таким, каким он был у Чонгука.       Соулмейту Чонгука нечего было с него взять. Из ценных вещей у него только несколько бутылей нового машинного масла и японский спортивный мотоцикл, который отец получил в качестве подарка от японских партнеров, еще до того, как бизнес прогорел, и он, не справившись с потерей, пустил себе пулю в лоб. Стоило признать, что небрежно брошенное «трус» очень хорошо сочеталось с именем его отца. Они никогда не были похожи. Ни внешне, ни начинкой. Последнее различие он каждый вечер подчеркивал, рассекая на мотоцикле по ночным трассам за чертой города и срывая победы в гонках одну за другой. Здраво оценивая силы и возможности своего мотоцикла, Чонгук никогда не ввязывался ни в одну гонку, где он не был уверен, что выедет оттуда победителем. Отец так ни разу и не попробовал, каково это — чувствовать себя свободным от своих страхов, купаясь в порывах ветра, ускоряться и резко до упора выжимать тормоз, вслушиваясь в то, как дорогая резина колес приятно и послушно терлась о серый асфальт.       Чонгук соврал бы, если бы сказал, что не боялся абсолютно ничего. Боялся увидеть разочарование в глазах человека, предназначенного судьбой. Боялся оказаться недостойным, лишним, неинтересным, неподходящим или ненужным. Таким оказался его отец для своего соулмейта, матери Чонгука. Ведь при встрече любимая мелодия в голове умолкала навсегда, а вместе с этим человеком приходилось оставаться здесь, в реальности, на долгие годы, если, конечно, не выбрать такой путь, как его мать. Она сбежала на другой континент, оставив Чонгука на, как ей казалось, надежного, но не любимого человека. Когда бизнес начал крошиться, словно надломленное песочное печенье, отец нашел самый простой выход из всей этой ситуации. И никакой надежности больше не было. А когда Чонгук достиг совершеннолетия и смог получить то, что осталось от положенного ему наследства, практически не было что продавать, и действительно радовало хотя бы то, что он ничего никому не был должен.       Кто бы ни жил по ту сторону мелодии в голове, которую до двадцати шести лет он так и не услышал, Чонгук готов был принять любой вариант. В обществе не было предрассудков, а однополые пары соулмейтов порой по своему количеству оттесняли другие, но Чонгук совсем немного надеялся, что это все-таки будет девушка. Он не думал о том, как это происходит, как завязывалась связь и как появлялись чувства, но так было бы проще. Казалось, его всегда привлекали не только девушки, но навряд ли он смог бы устоять перед кем-то миниатюрным и миловидным.

*

      Чонгук бы вдоволь насладился тем коктейлем эмоций, что плескались на лице Чимина, если бы только в голове перестали взрываться фейерверки.       — Ты…ты… какого черта? Не могу в это поверить, — пораженно произнес Чимин. — Ты впервые проиграл, Чонгук, — вновь пролепетал он, резко вскрикнув. — Господи, я же поставил на тебя две тысячи, а ты проиграл, — его звонкий возглас ударил по вискам. — Если отец узнает на что ушли эти деньги, он лишит меня анальной девственности.       — Заткнись, пожалуйста, — зажмуриваясь, попросил Чонгук.       Шум в голове только нарастал. В поисках спасения от боли Чонгук сжал голову обеими руками, растирая пальцами чувствительные виски. И только спустя несколько минут, показавшихся целой вечностью, жалкий обеспокоенный лепет Чимина потерялся среди живой мелодии. Он отчетливо слышал, как рождалась в голове музыка, яркими вспышками вкрапливаясь и оседая в памяти. Спокойное сердце затрепетало от осознания, что он все-таки не проведет свою жизнь в одиночестве и связь с предназначенным человеком, пусть слабая и неокрепшая, приобрела долгожданную мелодию. Чонгук быстро моргал, вслушиваясь, словно боясь упустить что-то важное, но так и не смог расслышать ни одного слова. Мелодия оборвалась так же резко, как и возникла, оставляя после себя в голове не поддающееся объяснению ощущение пустоты. Сердце рвалось из груди. Кто бы ни был там, за этой мелодией, Чонгук уже принадлежал ему. Такое чувство было похоже на самый первый близкий телесный контакт, на секс, когда боль пересекалась с удовольствием, мелкая дрожь в ногах от первого полноценного оргазма, а сладкая истома сковывала все тело даже от прикосновений кончиков пальцев к разгоряченной коже. Ощущения те же, только сейчас касались не пальцами — музыкой, и совсем не кожи, а души. Тогда, какую же власть над ним будут иметь руки этого человека, если они способны были подарить подобные ощущения одним лишь присутствием в его голове? Чонгук должен найти этого человека. Немедленно. Сиюминутно. Если он услышал мелодию, это могло значить только то, что они уже где-то пересекались с ним, были вдвоем в ближайшем радиусе друг от друга, возможно, даже видели друг друга, но, конечно, не могли бы узнать. Или должна была существовать какая-то связь, кроме мелодии. Возможно, у них было еще что-то общее. Или кто-то. Но в своем окружении Чонгук не мог представить никого, кто бы мог быть как-то связан со…       — Скрипка? — он закашлялся, наконец осознавая то, что только что слышал.       И как только он сразу не понял, какую именно мелодию он слышал? Это же так очевидно, как и то, что в его окружении никто никогда не слушал подобную музыку.       — Скрипка? — удивленно повторил за ним Чимин. — Какая к черту скрипка, Чонгук, я подумал, ты умираешь, — жалобно простонал он. — Две тысячи, Чонгук! Постой, — Чимин оторопело уставился на сосредоточенного Чонгука. — Ты… ты слышал мелодию? Слышал же, да?       — Я слышал… что-то, — неуверенно пробормотал Чонгук. — Это было похоже на… думаю, это была скрипка. В наше время кто-то еще слушает подобное? Классическую музыку?       Растерянный вид и огромные круглые глаза обычно собранного и самоуверенного Чонгука невероятно смешили Чимина. Возможно, потеря двух тысяч этого стоила. Ожидаемо смех сорвался с губ Чимина быстрее, чем он подумал о том, что когда-нибудь сам может оказаться в еще более худшем положении.       — Моя мать все еще слушает, — заливаясь очередным приступом смеха, проговорил он. — Боже, я попытался представить тебя рядом с кем-то вроде нее. Чонгук, — его лицо вмиг стало серьезным, но в глазах все еще полыхал озорной огонек. — Тебе придется отрастить усы, чтобы выглядеть постарше, иначе тебя будут принимать за ее сына. Знаешь, к классической музыке всегда прилагаются усы, фрак, чаепитие после полудня и бурбон по выходным, — Чонгук заметно бледнел с каждым словом Чимина, вызывая у него новую волну смеха. — Господи, — вдруг испуганно пролепетал Чимин. — Надеюсь, меня не постигнет твоя участь. У меня вообще-то более высокие стандарты.       — Все твои стандарты упираются в одно слово «грудь», — окончательно придя в себя, подчеркивает Чонгук.       — Эй, я не настолько мелочный, — улыбаясь, заметил Чимин. — Но ее наличие сделало меня бы более счастливым, чем чужой член. И никакой классики. Хочу, чтобы моя малышка слушала только качественную музыку.       — Классическая музыка и есть высококачественная, — хмыкнув, Чонгук отвлекся на проезжающую мимо патрульную машину.       Чимин упрямо мотнул головой.       — Рок — это качество, — настойчиво проговорил он, бросая взгляд на лицо Чонгука. — Две тысячи определенно стоили того, чтобы увидеть тебя в этот момент, — Чимин ободряюще похлопал Чонгука по плечу. — Выше нос, может, твоя любительница классики в постели окажется дикой и сексуальной кошечкой. После сорока они все еще на многое способны. Мамины подружки носят лосины даже на чаепитие.       — Удачно добраться до клуба пешком, — дернув плечом и скидывая руку Чимина, Чонгук крепче сжал в руках шлем.       — Ты не можешь меня здесь бросить, — выхватывая из его рук шлем, заверил Чимин. — Обещаю, больше не будет никаких шуток, пока ты не встретишься с ней или с ним, — Чонгук нахмурился. — Ну что? Ты не можешь отрицать того факта, что это мог бы быть и парень. Парень под сорок, — поспешно ляпнул он.       — Если это парень, надеюсь, он не будет похож на тебя, — беззлобно огрызнулся Чонгук.       — А что со мной не так? — удивленно протянул Чимин.— У меня хорошая семья, громкое имя, перспективное будущее.  Я чистоплотный и вкусно готовлю, — он прихватил нижнюю губу зубами, поднимая на Чонгука задумчивый взгляд. — А еще я умею быть очень ласковым, если меня хорошенько об этом попросить.       — Умение смешивать коктейли нельзя назвать «вкусно готовить», — бросил Чонгук.       — Пока еще никто не жаловался, — Чимин пожал плечами, закидывая ногу на мотоцикл.       Руки привычно обвили талию Чонгука, и Чимин крепко прижался к его спине. Такая близость с Чонгуком его никогда не смущала, а еще едва ли радовала перспектива оказаться размазанным по асфальту на окраине Сеула, тем более, тогда все в стране узнали бы, чем втайне от родителей занимался старший сын конгрессмена Пака. Отец был бы в бешенстве, появись в газетах заголовки о том, что его сына размазало по асфальту, как млечный путь по ночному небу. А они бы точно появились. Идеальный образ, созданный только для общества, на самом деле, не имел ничего общего с настоящим Чимином, который редко что-то скрывал от своих отца и матери.       Им и Чонгуку было известно о том, что Чимину далеко до определения «примерный». За годы обучения он появился в университете всего несколько раз, а диплом факультета международных отношений был куплен все тем же заботливым отцом. Сам же Чимин, если верить диплому, специализировался на отношениях с англоязычными странами, а по-английски знал только две фразы «fuck you» и «fuck me», причем второй вариант он использовал всего раз в жизни. Печальный опыт, когда Чимин, не понимающий абсолютно ничего по-английски, перепутал местоимения и напросился на жесткий анальный секс, после чего неделю не мог ходить в туалет без слез и обедал стоя.       Они с Чонгуком, казалось, были знакомы всю жизнь. Когда-то их отцы начинали совместный бизнес, но после того, как отец Чимина отошел от общего дела, полностью посвящая себя политике, а отец Чонгука, не справившийся в одиночку, решил покончить с собой, связь между их семьями оборвалась. Чонгука перестали приглашать на семейные обеды, полностью игнорируя его существование. Игнорировали все, кроме самого Чимина. Отец его злился, настаивая на том, что общение с Чонгуком было главной причиной бунтарского поведения сына. На политических собраниях, куда отец таскал его с собой, многочисленные татуировки, скрытые под рубашкой и пиджаком, казалось, просвечивали насквозь своей чернотой и грязью, от чего конгрессмен Пак щурился и морщился, каждый раз возвращаясь взглядом к своему сыну. Чимин упорно продолжал игнорировать его взгляды, пытаясь стать для Чонгука главной опорой в жизни, какой не смогли стать ни его собственная семья, ни семья Чимина. Он безропотно верил в то, что лучших друзей, как и соулмейтов, для них выбирала судьба. А кто такой Пак Чимин, чтобы спорить с самой судьбой?       — Чимин? — позвал его Чонгук.       — Что?       — Перестань спать с подружками твоей матери.       — Мне жаль, но ничего не могу обещать, — его смех заглушил шум, когда мотоцикл резко сорвался с места.

*

      Хосок легко нашел Чонгука в зале. Сегодня здесь, в клубе, отмечали победу. Впервые она не принадлежала Чонгуку, но едва ли его могло это расстроить, когда выпивка в клубе подавалась за счет победителя. Сэкономленные деньги не казались большими, но из-за отсутствия какого-то плюса на балансе после проигрыша, не могли не радовать. Хосок вкладывал в клуб свою душу, и Чонгук мог называть это место единственным, где его собственная душа по-настоящему расслаблялась. Мягкие диваны в зоне отдыха были куда удобнее, чем тот старый, что стоял у него в мастерской, а разнообразные, хоть и не изысканные закуски, были намного вкуснее, чем лапша, которой постоянно питался Чонгук из-за отсутствия кухни. Даже стертое пятнышко на низком столике казалось роднее, чем вся автомастерская, которую Чонгук не продавал, только потому что она принадлежала отцу. Это не сентиментальность, а скорее, напоминание о том, чтобы никогда в жизни не стать таким, как он.       — По твоей улыбке вижу, что ты уже все знаешь, — Чонгук поднял взгляд на Хосока, который мялся у дивана, решая, сесть ли ему рядом или напротив.       — Чимин рассказал, что ты слышал… что-то, — он протянул Чонгуку бутылку шампанского и небрежно сел рядом с ним, подталкивая его плечо своим.       — Что-то, — хмыкнул Чонгук. — Это не «что-то», Хосок, это — скрипка, — обреченно вздохнул он.       — У твоего соулмейта хороший вкус, — ободряюще улыбаясь, проговорил Хосок. — Решил, в каком направлении будешь искать? Есть хотя бы кто-то на примете?       Чонгук качнул головой. Он был в полной растерянности.       — Разве оно не стоит, как целое состояние? С чего такая щедрость? — желая перевести разговор, Чонгук указал на этикетку на бутылке.       — Это подарок. Для тебя.       — Неужели из-за моего соулмейта? — он удивленно приподнял бровь.       — Нет, — легко рассмеялся Хосок. — Из-за твоего второго места. Проигравшим нужен утешительный приз. И вот, — он кивнул на бутылку. — Мы с этой крошкой здесь, чтобы утешить тебя. Хочешь поплакать на моем плече?       — Спасибо, ты хороший друг, — усмехаясь, Чонгук опустил бутылку на стол. — Еще никто не опускал меня так, как ты.       Довольная улыбка Хосока стала еще больше. Решая идти до конца и действительно подбодрить Чонгука, он сам потянулся к бутылке, чтобы ее открыть.       — Знаешь, — вдруг задумчиво проговорил он, так и замирая с бутылкой в руках. — Юнги учится на факультете инструментальной музыки. Шанс один на миллион, но, возможно, он слышал о том, что у кого-то совсем недавно объявился соулмейт.       Чонгук видел Юнги всего пару раз в клубе, но все равно был крайне удивлен. Парень не был похож на того, кто увлекался подобной музыкой. Это была маленькая связующая ниточка, за которую стоило ухватиться. Но было одно большое «но».       — Я сегодня не включал музыку, — поджав губы, признался Чонгук. — Так что, скорее всего, этот человек еще не знает о том, что у него появился соулмейт.       — Ты не имеешь права трусливо прятаться, — от его слов у Чонгука перехватило дыхание.       — Я не трус, Хосок, — прорычал он.       — А я так и не считаю, но ты собрался убегать, я вижу это по твоим глазам, Чонгук. Не беги, — он приобнял его. — Позволь твоему соулмейту самому за себя решать. Как насчет того, чтобы твоя любимая песня сегодня играла всю ночь? — Хосок улыбнулся виновато и откупорил бутылку, подставляя горлышко к губам Чонгука.       — Что поставишь? — придерживая бутылку и делая большой глоток, Чонгук кивнул в сторону больших колонок у сцены.       — Чонгук, здесь абсолютно все знают о том, какая песня твоя любимая, — он поднялся с дивана, замечая идущего к ним Чимина. — Надеюсь, у твоего соулмейта хорошая выдержка, и ему не станет плохо. Все-таки Джастин Бибер и классическая музыка — это жуткое сочетание, — с улыбкой добавил Хосок.       — В наше время Джастин Бибер — это и есть классика, — хмыкнув, заметил Чонгук. — Одна бессонная ночь — это будет не большим наказанием за мой проигрыш и отвратительный вкус в музыке.