Крыса-ревность.

Наконец то я дома. Дома! Господи, как же я счастлив. Позади полтора месяца изнурительного лечения. Полтора месяца почти полной беспомощности и бессилия. Истощенный организм восстанавливался и накапливал силу по крупицам. Это может утомить кого угодно. Сначала это жуткое состояние безмолвия, боли и какой-то фатальной немощи, медленно, но верно приводящая к тихому помешательству и безысходности. Постепенно силы возвращались, возможности расширялись, рана заживала. Раздражение и чувство полной несостоятельности  уходило. Я старался, небо свидетель как я старался. Мне было ради кого. Мой Майкрофт. Моя жизнь. Моя любовь. Мои дети. Моя гордость и мои надежды. Майкрофт. Он сделал меня счастливым, он вдохнул в мою жизнь живое тепло, мой Снеговик. Он придал жизни смысл, вкус, цвет. Он сделал так, что я поверил в то, что счастье возможно для меня. Я был счастлив с ним всегда, каждый день, каждую минуту. Даже, когда страдал, злился, негодовал, спорил, не соглашался... Когда был ранен, когда мне показалось, что был отвергнут, даже тогда я был счастлив от сознания того, что он есть. Не говоря уже о том времени, когда мы были вместе и любили друг друга. Ничего не может быть чудесней его любви. Ничего никогда не может сравниться с ней. Она трепетная, живая, тёплая. Она - забота и нежность. Она терпение и титановый обережный щит. Она вселяет желание жить во что бы то ни стало. Она делает сильным, выносливым, всемогущим. Она окрыляет. Майкрофт, любимый, нет слов, нет даже мыслей и чувств, чтобы выразить, что ты для меня. Ты свет и воздух. Ты сама жизнь. Я люблю тебя. Ты все. И весь я - одна сплошная к тебе любовь. Это даже страшно. Я знаю, что это неправильно, это зависимость. Знаю, что так нельзя. Но так есть. Я это любовь к тебе. И разве может быть иначе? Сегодня я наконец-то дома. В нашем с тобой доме. Где меня встречают, ждут, любят. Мои дети и ты. Моя семья. Самое дорогое, что есть у меня. И я отчаянно, безудержно, безумно счастлив. Так, что щиплет глаза, так, что слезы катятся сами, а я их не стыжусь, так, что дыхание останавливается от невозможности вместить все это огромное счастье и вашу, родные мои, любовь. Спасибо. Родные мои, спасибо. Кто я без вас? Что я без вас? Даже думать не хочется. Без вас меня нет. Мой Майкрофт, my Honey, заехал за мной в больницу и мы выдвинулись домой, держась за руки, сплетая пальцы, склонив друг к другу головы, тесно прижавшись один к другому в машине. Небо! Как я соскучился! Но, ты ведь был рядом каждый день. Мы общались, прикасались, даже целовались, но я все равно отчаянно скучал. По нашей близости. По твоему охрененному телу в моих руках, по нашему крышесносному сексу, по твоим ласкам, по твоим ненасытным губам, по стонам и вздохам, по длинным антилопьим ногам на своих плечах, по трогательным веснушкам, по изящным пальцам, искуссным в ласках и дарящим небывалое, ни с чем не сравнимое наслаждение. Небо! Каким богам молиться и кого благодарить за тебя? Перед кем я в таком неоплатном долгу? Моя благодарность безмерна! Я избранный. Я счастливейший из смертных - у меня есть ты. У меня есть ты. У меня есть дом. Благодаря тебе. Мой дом. В моем доме меня ждут мои дети. Благодаря тебе ждут. И я снова счастлив. И снова щиплет глаза и дыхание замирает от чувств. Я обнимаю моих детей, а они обнимают меня. Лили, моя доченька, моя нежная маленькая девочка, моя принцесса, мой лучик света. Сколько лет мы были в разлуке. Сколько лет телефонного общения и свидание один раз в год, на её день рождения... И вот, она встречает меня в моем доме и обнимает нежно. А улыбка, её такая открытая пленительная улыбка, светится на лице, согревая мне сердце. Благодаря тебе, Honey, благодаря тебе. Бенедикт, мой мальчик, мой трепетный маленький Рыжик, моё веснушчатое чудо, моё Солнышко. Как же я счастлив, что он у нас есть. Все лучшее в нем от отца. И я страшно горд, что он у нас такой. Необыкновенный. Благодаря тебе, любимый. Все благодаря тебе. Дети рады и тянут меня показать комнату Лили. Я её ещё не видел. Заходим и... восторг! Твой вкус, Honey, как всегда, безупречен. Самая настоящая девичья комната. Нежно, уютно, изысканно. Все, что нужно юной леди. Но, так, чтобы можно было проявить свою индивидуальность, что дочь уже и сделала. Подростки это умеют, адаптируют пространство запросто, без церемоний. Но, ты не против, я знаю. В том, что касается выражения своей индивидуальности, ты всегда поддержишь. И я знаю, что и ты и Бенедикт приняли Лили безусловно. И теперь она своя. Любимая. И снова я благодарю всех богов и небеса. За тебя, Майкрофт, за тебя, Honey. Я помню как они познакомились. Всего месяц назад, в больнице. Я очень боялся. Очень. Разница в возрасте. Мальчик и девочка. Детская ревность. Но, жизнь снова решила побаловать меня. Они приняли друг друга. Тихо и настороженно. Присмотрелись. Понаблюдали. И как-то совершенно естественно и просто стали родными. Стали одной нашей семьёй. Как будто так было всегда. Помню тихий шёпот Бена мне на ухо и его полные восторга глаза: "Папочка, у меня есть сестра! Теперь мы, как Рози с Марком! Она такая красивая и так на тебя похожа. У неё весёлые глаза. Она будет любить меня, па? Правда будет? Я тоже буду её любить. Это так здорово, пап." Как-то незаметно, вы с Лили уже обсудили новую школу, возможность навещать мать по выходным, поступление на следующий год в Итон. Только Итон, ты на этом настаиваешь, убеждая её, что она умница и у неё способности. И вот, моя Лили уже хочет в Итон. Нет, не моя, наша. Наша Лили. Волшебство. Как-то само-собой решилось все с моей бывшей, она не устраивала скандалов, сцен, истерик и не возражала. Волшебство? Ну, конечно! Ты же наш персональный волшебник, Майкрофт. Добрый волшебник. В один из выходных нас в больнице навестили Ма и Па. Когда я уже мог почти свободно общаться. Просто медленно. И через паузы. Были слезы, были объятия, были смех и шутки. Было тепло и уютно. Я чувствовал, что меня любят, за меня беспокоятся, я нужен и важен, мне искренне желают добра, меня ценят и берегут. Это так сладко и приятно, когда своих стариков уже нет. Но, ты снова можешь почувствовать себя младшим. Любимым ребёнком о котором переживают, думают и заботятся. Волшебство. Лили стеснялась и смущённо пряталась за тебя, Honey. И это было так трогательно. Но, в тоже время так естественно и буднично, как-будто иначе и быть не могло. Она уезжала с Беном к твоим родителям на уикенд с изумлением и опаской в глазах. Но, вернулась абсолютно счастливой. Подружившейся с Ма и совершенно очарованной Па, с учебником занимательных задач по физике подмышкой и желанием соответствовать нашему столь экстравагантному семейству, влюбившись во всех сразу и каждого в отдельности окончательно и бесповоротно. Волшебство? Жизнь. Наша сумбурная, непростая, наполненная событиями, динамичная жизнь. В юности кажется, что времени много и ты все успеешь. А потом, вдруг, оказывается, что  жизнь так стремительна, а время быстротечно. А у тебя за спиной неудавшийся брак, ребёнок, которого видишь раз в год, работа и полное, тотальное одиночество. Я всегда был готов к серьёзным отношениям. Но помню, что в свои сорок три сидел в аэропорту, улетая в короткий редкий отпуск на Бали и думал: "Всё это бессмысленно, если не с кем разделить впечатления". Я встретил тебя, разменяв пятый десяток. Когда уже ни во что не верил и ни на что не надеялся. Но, ты смог сделать меня счастливым. Нам всегда было не просто друг с другом, мы такие разные. Но, мне всегда было с тобой хорошо, Honey. Даже в самые трудные моменты мысли о тебе всегда согревали и придавали моей жизни смысл. Волшебство... Я знаю как хрупка человеческая жизнь. Я знаю цену нашему трудному счастью. И я ценю каждую минуту с тобой, каждый твой взгляд, каждую улыбку и каждое слово. И так невероятно радостно осознавать, что это моя жизнь. Просто моя волшебная во всех смыслах жизнь. Благодаря тебе, Майкрофт. Ну, что то я совсем расчувствовался, старый штопаный коп. Сантименты... Иногда и они полезны. Нужно только успеть вовремя остановиться и не превратиться в плаксивую вздорную истеричку. Но, думаю, в таком окружении мне это не грозит. И знаешь, Honey, я хочу сказать тебе, что чувства, да, да, те самые чувства... они действительно не преимущество. Они наш карт-бланш, основа основ, то, что помогает выжить и не сломаться. То, что согревает изнутри и делает несокрушимым. То, ради чего стоит жить. Впрочем, ты и сам все это прекрасно знаешь... А ещё, Honey, ты до сих пор сводишь меня с ума. Через столько лет. Я все никак не могу привыкнуть. Хочу тебя. До ломоты в руках от желания прикасаться, до темноты перед глазами, до судорог в паху. И нет этому конца. Хочу тебя. Любимый. Так, как никого никогда в своей жизни не хотел. Тебя. Только тебя. Единственного. Всегда. И счастье, что наконец то мы дома! И добрались все-таки до спальни. И, если сейчас я не прикоснусь к тебе, не почувствую всем существом, всей кожей твоё тело, если не наполню лёгкие твоим родным запахом, не поцелую тебя, то просто умру. Иди ко мне... - Хочу тебя, Майкрофт, слышишь. Иди ко мне. Ты не представляешь, как с первой минуты в сознании я об этом мечтал. - выдохнул Грег в тёплую молочно-белую кожу, покрытую россыпью маленьких рыжих звёздочек. И задохнулся, втянув родное тепло, закрывая глаза, весь превращаясь в сплошное обоняние и осязание. Пальцы нервно и мягко заскользили по вожделенному телу, очерчивая такие привычные изгибы, выпуклости и впадинки. Все до боли родные. Такие знакомые и каждый раз новые, неизведанные. Их хотелось вновь и вновь изучать, он начал вылизывать и покрывать поцелуями каждый сантиметр любимого тела. - Грегори... родной... - Майкрофт тоже закрыл глаза и обнял в ответ. Прижал осторожно, боясь потревожить рану, зарываясь лицом в короткий седой ежик, - Наконец-то... В груди заныло от щемящей нежности, а в паху сладко разлилось тепло и Грег замер, наслаждаясь моментом, боясь дышать. Прошло какое то время, прежде, чем он позволил себе снова вдохнуть. Осторожно очерчивая языком одному ему понятные узоры, соединяя в тонкую вязь причудливый узор из веснушек, он смаковал горьковато-соленый вкус тела, как гурман изысканное любимое блюдо. Майкрофт стонал в нетерпении, требуя большего и забросил свою стройную ногу ему на бедро, обвивая и прижимаясь горячим пахом. Запрокинул голову, открывая для поцелуев длинную беззащитную шею и задрожал в предвкушении, когда любовник огладил и сжал ягодицы, скользнул пальцами в ложбинку между ними, дразня лёгкими прикосновениями, чуть усиливая с каждым касанием нажим и постепенно погружаясь в горячую плоть. Мягко и бережно массируя сфинктер, он не спешил, наслаждаясь. Одновременно слегка покусывая раскрытые навстречу губы и лаская пальцами свободной руки чувствительный сосок. Внутри любимого мужа было горячо и сладко, сразу захотелось отблагодарить и попробовать на язык сахарную нежную кожу вокруг заветного отверстия. Грег слегка отстранился и перевернул Майкрофта на живот, сам спустившись ниже и дразня теперь языком там, где только что были пальцы. Он вылизывал, толкался насколько мог внутрь, посасывал отверстие, целовал, руками лаская яйца, перебирая, перекатывая их проворными пальцами, слегка сжимая, большим пальцем очерчивая дорожку от них к анусу. Майкрофт всхлипывал, поскуливал, стонал и извивался под ним, не в силах сдерживаться. Прогибался и толкался навстречу влажному горячему языку. Как же с ним хорошо! Все хорошо! Заласкать, зацеловать, занежить, затрахать, вылизать всего от макушки до розовых пяток и все равно не насытиться. Всё равно чувствовать жажду. Ещё, ещё, любить, ласкать, нежить. - Хочу... тебя... в себе... Пожалуйста... Давай... Он уже хрипел и Грег не стал медлить. Достав из своей тумбочки лубрикант, он щедро выдавил его прямо на покрасневшее отверстие, чем вызвал сладкую судорогу и протяжный стон любовника. Зачерпнув оттуда гель и размазав его по своему члену, Лестрейд перевернул мужа на спину, лёг рядом на бок и согнув в колене одну ногу Майкрофта, перекинул её через свое бедро, уперев головку уже окаменевшего бордового члена в самый вход. - Хочу видеть тебя, Honey, - выдохнул он ему в губы и жадно захватив их своим ртом, одновременно нажал на вход и начал погружаться в жаркую тесноту. Он толкнулся несколько раз, приноравливаясь. Слегка изменил угол и при очередном толчке понял, что попал. Там, внутри, сладко и горячо запульсировало. Он вошёл до конца и замер, давая обоим привыкнуть к ощущению заполненности и тесноты. Осторожно, боясь навредить после долгого вынужденного перерыва, ровными мерными движениями он вколачивался, каждый раз задевая простату, вызывая рваные утробные стоны и превращая тело Майкрофта в расплавленный оголенный нерв. Они были самим совокуплением, стонущим, задыхающимся клубком переплетенных ног, рук, тел и душ. Смешалось рваное жаркое дыхание, звуки слились в единый затейливый мотив, волны возбуждения, почти осязаемо меняли свою плотность и структуру, превращаясь в наслаждение. Чувствуя друг друга всем своим существом, они откликались на малейшее изменение, войдя друг с другом в тот самый резонанс, при котором амплитуда вынужденных колебаний имеет максимум при некотором значении частоты вынуждающей силы. Это был даже не секс, обмен энергиями. Вокруг них будто закручивался вихрь наслаждения. Сладко. Влажно. Горячо. Темп нарастал, движения усиливались, предоргазменная дрожь сотрясала взмокшие потные тела, сводя обоих с ума и даря незабываемые, пьянящие своей остротой ощущения. Грег уткнулся лицом в плечо любимого, зажмурив глаза, слизывая солёные капли пота и впитывая мускусный запах. Тело натянулось, как струна, пальцы ног поджались, вокруг его члена все напряглось, сжалось, запульсировало и заходило горячими волнами. В ушах стоял гул, звуков он уже не различал, но почувствовал, или скорее предвосхитил исступленный крик Майкрофта, инстинктивно перехватив его рот, накрывая своим. Остановиться он уже не мог и ещё несколько раз размашисто и глубоко вошёл, сильнее прижимая к себе  удовлетворенное расслабленное тело. Опьяняющий экстаз, сопроводил мерный выброс семени, ещё, ещё и ещё. Грег несколько секунд будто парил в небесах, освободившись от всех проблем и наслаждаясь прекрасным мгновением. Затем, возбуждение спало, уступив место удовлетворению, разрядке и неге. - Мать твою... Это было... Что это было? - Чёртов ебучий коп, я думал сдохну под тобой. До сих пор не верю, что выжил. - Это надо перекурить. Но идти куда-то нет сил. Ты будешь? - Тебе нельзя. Забыл? - Ну, хоть пару затяжек, Honey. С тобой на двоих. Организм требует. - Давай. Даже шевелиться не хочется. Майкрофт нехотя потянулся к тумбочке, с совершенно затуманенным взглядом, достал  сигареты, зажигалку и с наслаждением закурил. Обернувшись, протянул Грегу горящую сигарету. Тот затянулся глубоко, медленно выпуская дым через нос. Они лежали ещё какое-то время, наслаждаясь одной сигаретой на двоих и молчали. - Как думаешь, дети слышали? - Вряд ли. Далеко. Лилиан скорее всего в наушниках, а Бенедикт уже спит. - Даааа... Порезвились. Тряхнули стариной. Надо бы поумерить пыл, да, разве с тобой это возможно? - Каждый раз с тобой другой. И мне тебя всегда мало. А ещё я скучал безумно. Просто с ума сходил. Но, ведь был почти все время рядом. Сам не понимаю как такое возможно. Мне кажется иногда, что я люблю тебя всю свою жизнь. И не было больше никого никогда. А если думаю о том, что мог потерять тебя... Зачем, вот зачем ты полез? Глупый, самонадеянный коп. Просто взял и полез под пулю. А как же я? Обо мне ты подумал? Я же люблю тебя, дурака. Как жить без тебя, как? Невозможно. Долбанный герой. Долбанный. Чёртов. Герой. Я так тобой горжусь. Таких как ты больше нет на земле. А я идиот, что запал на последнего героя. - Не смеши меня, нашёл героя. И не лез я никуда. Просто инстинкты сработали, как увидел на нем точку от оптики, так и сиганул не думая. Ни о тебе, ни о детях. Старый дурак. Майкрофт придвинулся ближе, обнял, уткнулся лицом Грегу в плечо. Помолчали. На тумбочке завибрировал телефон. Холмсу пришло сообщение. Он посмотрел и заулыбался. - Смотри. - Что это? Край кровати, два разных ботинка, в кресле у кровати зонт, похожий на твой, но не твой. А в окне что? - Монмартр. - А... Так, это в Париже. Ха, правильно ли я думаю? Наш лягушатник утешился в объятиях М2? - Похоже на то. После удачно предотвращенного покушения, после того, как взяли и стрелка и заказчика, он получил ещё один утешительный приз. Майки прикрывал его на официальной церемонии. Они много времени провели вместе. Трудно было не возбудиться. И, похоже, Томас не устоял. М2 отработал блестяще, а потом, подарил ему ночь любви. Надеюсь, все счастливы. - Да, уж. Совет да любовь... Они посмотрели друг на друга и расхохотались в голос. - А знаешь, я готов был порвать Томаса после твоего ранения, просто стереть в порошок. Шерлок остановил меня, пообещав найти стрелка. - Ты столько всего делаешь для меня, Honey. Я понимаю как много. Вижу, знаю, чувствую. И единственное, чем я могу хоть как то отблагодарить тебя, это жить для тебя и делать все, чтобы ты был счастлив. Но и этого будет мало. Эх, не умею я красиво говорить... Наша жизнь так хрупка. И я, во что бы то ни стало, буду беречь себя для тебя. И тебя я тоже буду беречь изо всех своих оставшихся сил. И все будет хорошо. Потому, что у меня есть ты. А больше мне ничего не нужно. Лишь бы ты был счастлив. - Я счастлив. Сладкий мой, мой замечательный, самый лучший, самый любимый, родной мой... Никогда не думал, что буду говорить такие слова. Никогда не думал, что буду испытывать все эти чувства и вообще не представлял, что такое бывает. Ты сделал меня другим. И я счастлив. - Самое красивое, что я видел в жизни, Майкрофт, это отражение звёзд в твоих глазах. И их свет. Буду помнить это до последнего вздоха. Ты моя путеводная звезда. - Люблю, люблю, как же я тебя люблю, родной. - Есть такой русский писатель - Булгаков. У него роман об офицерах, "Белая гвардия", кажется. Вот запомнилось оттуда : "Всё пройдёт. Страдания, муки, кровь, голод и мор. Меч исчезнет, а вот звёзды останутся, когда и тени наших тел и дел не останется на земле. Нет ни одного человека, который бы этого не знал. Так почему же мы не хотим обратить свой взгляд на них? Почему?"