Снежный мираж

Тобирама не был трусом, но Шинигами, задумчиво смотрящий на него, мог испугать любого. Высшая сущность не пыталась его съесть, уничтожить, переродить… Только наблюдала, взглядом проникая в самые дальние уголочки души Сенджу, выворачивая память, чувства и разум. И это пугало как бы не сильнее, чем возможность полного, окончательного развоплощения. Шинигами было всё равно. Дух смерти потрошил личность Тобирамы неторопливо, с ленцой уверенного в своём превосходстве хищника и равнодушием давно пресытившегося работой учёного, вяло наблюдающего за бредущей по лабиринту мышкой. Он не замечал попыток жертвы спрятаться, закрыть память, сохранить хоть что-нибудь, заставляя Тобираму переживать всё заново — снова и снова, пока не добивался понятного только ему результата. И бесстрастно шёл дальше, выискивая всё новые и новые воспоминания, мысли, реакции… Сколько длилась эта пытка — Тобирама не знал. Просто в один момент ощущение выворачивающего разум взгляда пропало, а Шинигами аккуратно поправил свою маску и заговорил. — Сенджу Тобирама, раса — человек, род деятельности — шиноби… Голос у него был невыразительным, похожим на шелест пустынных дюн или шипение капель раскалённого масла; речь — монотонной, серой и тусклой, словно пепел. Да и весь Шинигами был каким-то блеклым, словно выцветшим от времени и собственного равнодушия. — …обвиняется в преступлении против целостности человеческих душ, в создании техники «Эдо Тенсей», в нарушении покоя мёртвых. Мы, лик Смерти, признаём его виновным и постановляем: личность, именующая себя Тобирамой Сенджу, отправится в Мир Ёкаев. Сказано и услышано! Шинигами резко подался вперёд, впечатывая когтистую ладонь в тело Тобирамы и откидывая того в появившуюся чёрную арку перехода, похожую на мглистый, жадный водоворот или тёмную воронку жаждущей пищи чёрной дыры. — В случае, если виновный сможет добраться до Врат искупления и пройти через них, все обвинения будут сняты. — недобро оскалился вслед закрывающемуся переходу дух Смерти, впервые за много-много лет чувствуя что-то, отдалённо напоминающее ему гнев и злорадство, — Надеюсь, ты не выберешься, идущий тропой некромантии.

***

Щёлк. Словно кто-то резко выключил и тут же включил свет: раз — Шинигами, два — темнота вокруг. Пустота. Ни звука, ни колебания, ни тени. Ничего. Только на грани сенсорики горят пока слабые и далёкие, но быстро приближающиеся огоньки. Злые, хищные, излучающие жадное желание обладать, сожрать, уничтожить! Инстинкты бьются в истерике, приказывая тормозящему разуму бежать, и как можно скорее. Интуиция мягко шепчет, что умереть в этом мире вполне возможно… Точнее, не умереть — исчезнуть из Вселенной навсегда. И лучше бы хозяину прислушаться к чутью и уносить отсюда ноги, пока возможность есть! И Тобирама срывается с места. Бежать трудно. Он ничего не видит: вокруг царит все та же пустая темень, а сенсорика «ловит» лишь ощущение приближающихся крайне голодных сущностей, но отчего-то «не видит» ландшафт и рельеф окружающего мира. Он двигается на пределе сил, но, по ощущениям, остаётся на месте. Тобирама не знает, куда бежит, только чувствует, что бежать нужно и возможное спасение находится в той стороне, куда он направляется. Что, как, почему — тайна; да и времени на раздумья нет: алчущие его крови существа уже почти рядом, так близко, что он практически ощущает их ледяное дыхание. Рядом-рядом-рядом! Он отшатывается в сторону, пропуская одного из преследователей мимо, концентрируется, желая атаковать… Но чакра не реагирует, отказываясь подчиняться. Она есть, она даёт возможность хотя бы чувствовать противника сенсорикой… И только. Нет зрения. Нет слуха. Нет обоняния. Нет — фактически — чакры… Он не может ничего. Нет возможности защититься, атаковать — да хотя бы сбежать! Бессилие. «Обречён. Умрёшь. Ты уже наш-ш, человечек!» — радостно скалятся твари, он чует их радость, их голод и предвкушение. Им осталось подождать совсем немного… Скорее, не думать, только бежать-бежать-бежать, до боли, до потери дыхания, петлять, путать след, не сдаваться, не пытаться — делать, двигаться, движение — жизнь, остановка — смерть. Может, Тобирама и обречён, но сдаваться он не планирует. Он Сенджу. И единственный, кому он мог проиграть, уже давно в Чистом мире. А значит — бежать, загнать организм до смерти, но умереть непобеждённым. Он не для того прошёл через войны, пережил создание Конохи, провёл долгое время в желудке одного из Шинигами, вернулся немёртвым воевать и ушёл вновь, представ перед судом, чтобы дохнуть от лап плешивых духов, как нежная косуля! Шаг, ещё — и нога срывается. Тихий невольный вскрик… Обрыв, который он не мог увидеть. Падение. Стремительное. Не за что ухватиться. Только бы не пропасть… Тобирама изворачивается, группируется, готовясь к удару о поверхность. Интересно, в этом мире существуют острые камни? Раз есть обрывы, то и скалы-пики должны быть, наверно. Ни звука, ни выбивающего слёзы ветра. Как будто он не падает, а стоит на месте. Какой пустой мир. Неужели в нём существуют только твари, ведущий их голод и вот эта странная пустота? Плохо, если так. Без нормального зрения Тобирама здесь долго не протянет. Под ним вспыхивает не замеченный ранее огонь. Очередная голодная тварь. Самая везучая: ужин прыгнул ей в пасть сам. Но… Этот огонь другой. Жаркий, жадный — да, но иначе, не так! Нет тёмной неясной дымки, окружающей суть преследователей, не ощущается нутряное, багровое желание разрушать и поглощать. Огонь рядом с Тобирамой… живой, настоящий, как в нормальном мире? Не сказать… Необъяснимо. Просто иной. Ногу пронзает резкой болью. Кажется, вывих… Чудо, что не перелом — обрыв был немаленьким, а чакра работает лишь в сенсорике, падение не смягчила. Бежать он больше не сможет, равно как и сопротивляться: мерзкая боль сконцентрировалась в пострадавшей конечности, вдобавок противными волнами расходясь по всему телу. Всё, отбегался. Финиш. Интересно, как именно его убьют… Или начнут есть ещё живым? Какие там у тварей гастрономические изыски? Движение — необычный огонь приближается. Тобирама широко раскрывает глаза, как будто это может помочь ему увидеть тварь нормально. Медленно подтягивает конечности к туловищу, пытаясь подняться. Надо вставать. Надо закрыться. Может, получится убить, а не быть убитым. Не успевает. Тварь быстрее. Удар сердца — она уже рядом. Осторожное прикосновение к запястью… Лапа у его будущего убийцы настолько похожа на человеческую руку, что даже странно. Только горячая очень. Почему не клыки (или что там у местных обитателей)? Почему не рвёт, а бережно касается? Новый вид прелюдий перед приёмом пищи, полезно для здоровья? Удивление-вопрос-непонимание. Неизвестный не говорит: образы появляются прямо в голове Тобирамы. Понимаются они сложно — не нормальные слова, а смесь из диких звуков, напоминающих треск поленьев в костре, гул пламени и свист ветра, непонятной мешанины ароматов и череды быстро-быстро сменяющихся и оттого неясных картинок. Удивительно, но он всё же распознаёт, чего хочет это странное существо. — Я не отсюда, здесь оказался из-за Шинигами, — торопливо рассказывает Тобирама, наступая паранойе на горло: интуиция чётко подсказывает, что непонятным фактором, принудившим его бежать именно в эту сторону, является эта таинственная сущность, а значит, только она и способна его спасти. И он просит, мысленно впечатывая гордость в землю — не до неё сейчас! — Помоги, прошу. Существо на секунду задумывается и словно прислушивается к миру: огонь выпускает в стороны тонкие острые иглы, обшаривая пространство вокруг, и практически сразу же втягивает их, словно кот — когти. Согласие: защита-подчинение-вопрос. Подчиниться неизвестно кому, когда за тобой ведут охоту и только этот кто-то может помочь? Гордость, молчать. Тобирама не настолько идиот, чтобы отказываться. И не настолько глуп, чтобы опрометчиво соглашаться без условий. Главное, чтобы его не съели после спасения. На десерт, так сказать. Но интуиция подсказывает, что с этим существом можно договориться. И оно относительно безопасно… Придётся рискнуть. — Хорошо, но в разумных рамках. Насмешка-понимание. Договор. Чужак-имя-знание-тишина. Имя-я-Мираж. Ладно, вот это разгадать уже труднее. — Тебя зовут Мираж? И моё имя тебе не нужно, потому что ты его знаешь? — пробует Сенджу. Усмешка. Согласие-согласие. — Откуда? Мы встречались? Согласие. Тишина-защита-несопротивление-понимание-вопрос. — Сидеть тихо и не высовываться, понял. Одобрение-улыбка. — Ты б ещё «хороший мальчик» добавил. — недовольно фыркает Тобирама, не сумев подавить полностью мерзость своего характера. И настороженно замирает: вдруг существо сейчас передумает и нападёт. От Миража (а это вообще он, она или оно?) приходит ощущение беззлобной усмешки, после чего Тобираму покровительственно треплют по голове. Страх-отсутствие, слышит-чувствует Тобирама, прежде чем всё вокруг окутывает видимый лишь сенсорике огонь. Он оказывается прямо в центре живого пламени, — Мираж, всё это — часть Миража, приходит понимание, — которое мягко почти обнимает и становится чем-то вроде барьера, доспеха, отсекающего Сенджу от окружающего мира. И до странности не страшно, но правильно и даже уютно: словно так и должно быть. Словно огонь и правда может не обжигать. Сила-взгляд-чужак, — шепчет пламя, — Неподвижность-взгляд. Тобирама послушно замирает, доверяясь сенсорике и духу-защитнику. Огненный барьер вспыхивает ярче, наращивая второй слой — броня, понимает Сенджу, — и добавляя рассеянный, похожий на россыпь искр третий. Вовремя: через секунду рядом оказывается одна из тех тварей, что гналась за Тобирамой. Вблизи она чувствуется ещё отвратительнее; фантомный аромат гниения и кислотно-болотистый шар её чакры, кажется, поражают всё, чего касаются, подобно спорам грибка или чуме. Мерзость. Тварь рвётся к нему — и отлетает, сметённая пылающей плетью, сформировавшейся из искр. Пламя третьего слоя взрыкивает и подаётся вперёд, формируясь на секунду в антропоморфную фигуру, чтобы всплеснуть руками и разойтись огненными волнами по пространству, выжигая нападающих. Мир взрывается полным ужаса воем, диким визгом тварей и довольным смехом. Смеётся, видимо, Мираж (кто ещё-то — не твари точно), то собираясь, то распадаясь огнём, испепеляя к биджу всех, кто посмел явиться на его территорию. Тобирама завороженно наблюдает. Пламенный екай (дух? сущность?) силён: многочисленных противников раскидывает, как котят, совершенно без напряжения. Тобирама не может сказать, почему думает, что Мираж не напрягается, но уверен, что тот совершенно спокоен и почти расслаблен. Сильный. Опасный. Жаркий… Но барьер из смертоносного огня, выкашивающего тварей в разрушительном танце, удивительно уютен и надёжен. Безжалостный лесной пожар для них — тёплый костерок для Тобирамы. Мираж кажется огненным цветком посреди пустоты с болотистыми пробоинами тварей. Распускаются лепестки-всполохи, тянутся к монстрам, обжигая, раскидывая, калеча и убивая, собираются обратно в бутон, накапливая мощь. Красивый цветок. Твари рядом с ним ощущаются особенно уродливыми. И хищный: вон, подцепил пару нападающих и поглотил, превращая их чакру в свою. Мухоловка от мира ёкаев. Опаляющая. Тобираме кажется, что он иногда видит в огненных вспышках не просто абстрактную фигуру, а почти человека: стройного, невысокого молодого парня с убранными в хвост длинными волосами. Но, наверно, это всё — лишь иллюзия сбоящего восприятия. Не то чтобы Тобирама видел много ёкаев… Но многие из них ведь не умеют принимать человеческий облик, так ведь? На кицунэ его защитник не похож. На неко тоже. Да и на тэнгу… Ни на кого. Возможно, Мираж ответит, если Сенджу спросит? Последняя тварь попадается особенно громкой. Её вой-скрежет вызывает непреодолимое желание зажать уши, и Тобирама почти дёргается, но в последний момент вспоминает, что Мираж велел не двигаться, и замирает. Тварь воет заунывнее, тоскливее… И захлёбывается визгом на самой высокой ноте. Слабость-глупость. Брезгливость. Пламя из цветка сворачивается потихоньку к барьеру, складывается само в себя, пока не превращается в восприятии в шипастый шар. Обхватывающий Сенджу огонь также присоединяется к шару, и Тобирама с лёгким разочарованием понимает, что без пламенной брони становится как-то пусто. Словно жар забрал часть Тобирамы с собой. Порядок-вопрос. — Нормально. — после треска огня и воя тварей собственный голос звучит очень непривычно. Неправильно. Дико. Несогласие. Ощущение пылкой (в прямом смысле: горячо-горячо) хватки на запястьях. Его подкидывают вверх, подхватывают — на руки, как слабую химе. Держат крепко, уверенно. Не дёрнуться. — Отпусти. Чужак-травма-замедление. Положение-скорость-лечение. — А как-нибудь иначе нельзя? Отрицание. — Совсем? Согласие-веселье. Просьба-терпение. Чакровые шипы медленно вытягиваются. Узкие, средней длины, словно закруглённые на концах. Приближаются. — Что ты пытаешься сделать? Мираж не отвечает. Шипы плавно достигают тела Тобирамы, останавливаются в паре мгновений. Места их прикосновений опаляет жаром. Совсем иным: не таким спокойно-уютным, как жар барьера, не таким хищно-тревожным, как убившее тварей пламя. Яркое, как слепящее зимнее солнце, похожее по консистенции на жидкость — что-то вроде крови? — меньшее по количеству. Ближе. Касаются. — Эй! — попытки вырваться проваливаются, он словно завис в липком мёде или гиблой трясине. Сожаление-необходимость-надежда-понимание. Видимо, Мираж всё-таки решил его сожрать. Так глупо… Шипы резко опускаются, пробивая тело. Солнечное сплетение, уши, щиколотки, запястья, рот, гортань, глаза, сердце — тонкие, почти раскалённые, живые, изгибающиеся, сворачиваются внутри, вьют уютное гнездо. Кажется, кто-то кричит. Сенсорика сбивается. Вспышка-вспышка-темнота-вспышка-темнота. На изнанке сознания отпечатываются то видения чакры, то всполохи пламени, то более-менее нормальная, хотя и окрашенная в ало-рыже-жёлтую палитру картинка. Больно. Чётко-плывёт-плывёт-чётко. Кажется, кричит не кто-то, а он сам. Дышать становится легче, будто применил фильтрующее дзюцу. И в то же время труднее: появляются запахи. Знакомая тяжесть крови, гарь, дым, что-то вроде мяты. Шипы текучие, как вода. Только огненные. Концентрируются под рёбрами и струятся из плотного серебряного клубка пламени в направлении тенкецу. Собственная чакра тяжёлая, неподатливая; чужое пламя разгоняет её, нагревает, раскрывает каналы, заставляет течь правильно. Полно. Много. Вместо крика — хрип. Картинка наконец становится сносной. Тобирама сквозь боль понимает, что может видеть, моргает, несмотря на шипы. У Миража вместо лица маска из языков пламени с прорезями-провалами багровых угольев-глаз, но голова и шея вполне человеческие, если не считать, что вместо плоти и волос всё тот же огонь. Тобирама успевает заметить, как стреляют маленькими искрами пряди чёлки ёкая, прежде чем мир снова вспыхивает и гаснет. На этот раз окончательно. Тело обмякает. Правильно, слышит Сенджу, прежде чем его разум затухает, как упавший в воду факел.

***

— Всё правильно. Теперь ты сможешь прожить в этом мире чуть подольше… Снежный. Втягиваются энергетические щупы. Опадает огненный морок, открывая относительно человеческий облик ёкая. Мираж небрежно стряхивает с лица человека — то есть души человека — немного пепла, перехватывает тело поудобнее. И прогулочным шагом направляется прочь с поля битвы. Тут и там догорают угли, бывшие когда-то падальщиками. Земля выжжена и укутана в слой хлопьев сажи с пепельной пылью. Пахнет дымом. Мираж улыбается, намурлыкивая несложную песенку. Тело в руках едва тёплое, но это ничего: сначала было ледяным. Как усвоит духов огонь, согреется… И проснётся. Как раз дома будут. Ах, милый дом… Наверно, они поругаются. Конечно, они поругаются. Тобирама Сенджу не любит, когда с ним вытворяют невесть что. Интересно, он поймёт, кто скрывается под пламенем?.. — Извиняться не буду, — вслух решает Мираж, срывает дополнительной рукой из пламени чудом уцелевший чахлый цветочек, любуется секунду-другую, перед тем как развеять его дымной тенью. — Но тебе извинения и не нужны, не так ли, Снежный? С нетерпением жду твоего пробуждения… Враг мой. Над землёй беззаботно кружится легкомысленная, глупая песня. Мираж неторопливо возвращается домой, покачивая драгоценную ношу, будто ребёнка, и заслышавшие его голос твари спешно разбегаются с пути. Лишь неразумные твари вроде падальщиков попробуют отобрать добычу у огненного ёкая; другим жить хочется. «Спи сейчас в огне» «Спи сейчас в огне, который ты разжёг для себя, позови меня, мой маленький, и я пробужу тебя от этого сна».