Снежный мираж

Тепло. Равномерно греет. Словно в клубке кошек прилёг. Или на нагретых солнцем валунах задремал. Хорошо… Трещат ветки в костре. Легко представить, как разлетаются колючие искры, как пританцовывает пламя, мурлыча что-то на своём языке. Уютно. Ещё бы мягко лежать было… Неужели он вчера настолько устал, что забыл расстелить футон? Как странно. Раньше это действие выходило само собой, являясь частью привычного распорядка: скинуть доспех, почистить и убрать снаряжение, ополоснуться, подготовить спальное место и рухнуть мёртвым до первых солнечных лучей. Может, возраст оказывает влияние? Всё же он не молод. Помутнённые вечным напряжением сознание и тело могли легко отомстить владельцу. Вот и заставили прилечь отдыхать на жёсткой поверхности. Или же он на миссии? Усыплён вражескими шиноби. Или отправился ненадолго подремать, пока дежурят товарищи. Вполне вероятно… Минутку. Какие миссии, какие футоны. Он же умер. Опять. Теперь уже окончательно. Вспоминается скалящийся Шинигами. Одно воспоминание тянет за собой другое: побег по пустоши от странных тварей, внезапное обретение союзника, его предательство… Предательство ли? Тобирама ведь ещё жив. Значит, Мираж его не сожрал. Не любит бессознательную добычу? Так зачем сам же и вырубил? Решил оттащить в логово и прикончить медленно, по кусочку отрывая плоть — если можно сказать, что у души, коей Сенджу сейчас является, есть плоть (что-то точно есть; в конце концов, боль он вполне себе чувствует)? Как вообще думает Мираж? И что, биджу возьми, он такое? — Ты очень громко думаешь. Это ещё кто? Тобирама осторожно открывает глаза и медленно, плавно группируется, готовый в любой момент взвиться пружиной. Огонь. Костёр? Нет, это не костёр. Это море, озеро, залитая доверху пламенем пещера, конца и края которой не видать. Лижут щербатые стены огненные языки, глодают острые сколы сталактитов, вьются ласковыми кошками у тёмной фигуры в центре. Ярко. Алый, золотой, рыжий, как лисья шкурка, медвяный, белый, как макушки гор, багровый — сплетаются, сливаются, сплавляются. И только человеческий силуэт посреди этого пылающего безумия постоянен, недвижен, тускл: провал в красочной тени. Кому Мираж его притащил? — Ай-я, кажется, я должен был догадаться, что ты будешь медленно соображать. Ай-ай. Извини. Фигура сдвигается. Небрежно ведёт рукой, отгоняя с пути огонь, словно надоедливых мошек. Пламя ворчит, словно живое, но поддаётся: прячется за чужую спину, подхватывает под руки бережно. Треск — незнакомец уже перед Тобирамой. — Что ж, повторим… Невысокий, но из-за удерживающего его в воздухе пламени кажется выше; одежда многослойная — или это пляшущие тени придают ей объём? — в оранжевых оттенках с угольными вставками, расходятся изображения чёрных сполохов огня по янтарной ткани. Из-за одеяний не понять, худ ли человек (или ёкай — здесь ведь вроде как людей быть не должно), тренирован ли, боец или мирный. Открыты кисти и ладони; кожа белая-белая, похожая на молоко, и тем ярче выделяются совсем нечеловеческие когти: матово-стальные, с узором из непонятных символов, острые, длиной примерно в две фаланги; на удивление, прямые, больше даже смахивающие на лезвия, нежели на когти, отметило возможную угрозу сознание Тобирамы. Тёмные длинные волосы. Лицо закрывает овальная маска в виде всё тех же языков пламени, переплетённых между собой; в отверстиях для глаз видны тлеющие искры цвета ликорисов; узкая прорезь рта изгибается в ухмылке. — Доброго утра, дорогой знакомый! Хотя… Говорить о времени будет немного самонадеянно с моей стороны: здесь смены дня и ночи нет. Но сойдёмся на этом периоде, хорошо? Когда встал, тогда и утро! Он активно изображает эмоции: взмахивает руками, будто крыльями, сокрушённо качает головой, радостно подпрыгивает на месте. Отсветы искр скатываются по маске, заставляя ту смеяться и печалиться. Голос у него вполне нормальный для одного из людей — мягкие перекаты, вкрадчивые ноты, гармоничное звучание. Женщинам такое нравится. Только вот прочитать настроение по нему не выходит. Тобирама плотнее прижимается спиной к стене пещеры, принимая боевую позицию. Не поможет, подсказывает интуиция. Можно попытаться, отвечает ей разум. Незнакомец отбрасывает представление, застывает в пространстве изломанной птицей. Маска прекращает гримасничать, улыбается едва заметно кончиками «губ». — Давай познакомимся, Снежный. О, нет-нет, не говори своё настоящее, человеческое имя; во-первых, я его и так знаю; во-вторых, не думаю, что ты решил остаться в этом чудесном мире навсегда, хотя… Всё может быть, конечно. Так, о чём это я… А. Знакомство, да? Маска принимает скучающий вид. Огонь за спиной её владельца, словно в противовес, вспыхивает чуть ярче, будто с интересом. — В этом мире моё имя — Мираж. Не буду говорить, что рад видеть тебя; не хочу лгать. — Мираж говорил иначе. Что-то твои слова не похожи на его речь. Да и ощущаешься ты иначе. — недоверчиво сводит брови Тобирама, пытаясь на ощупь найти какой-нибудь выступ, от которого можно отколоть кусок, камень, да что угодно, что можно взять в руки и использовать как оружие! — Иначе? Ина-аче… — задумчиво тянет самозванец. — Какой же ты параноик, Снежный. Оправданный. Что же… Огненное море взволнованно качается, всплёскивается, накрывая фигуру «Миража» и исчезая, впитываясь в неё. Цветное изображение исчезает, оставляя лишь смазанные контуры и привычную чакровую сенсорику. Тусклый огонёк в восприятии наполняется силой буквально на глазах, разрастаясь, разгораясь, словно кто-то раздул угли, подкинул бумаги и веток, чтобы лучше горело. Разворачивается, расправляется, как парус корабля под порывами ветра, превращаясь в тот самый пожар, что недавно спас Тобираму в пустоши. — Так лучше? — вместо голоса гудит пламя, искрами перелетают образы, — Теперь узнаёшь? Мираж… Действительно, Мираж. Его присутствие ощущается сейчас совсем по-другому; как там, в пустоте. Зверь. Потусторонний, живой, яркий, но зверь. Не человек, нет. Только говорит почему-то понятнее. Не рваными, сбитыми, осколочными фразами. — Допустим. Почему ты пытался убить меня? Счёл сделку завершённой? — камешек в ладони слишком маленький, чтобы стать защитой — всего с ноготь, но с ним спокойнее. Тобирама прекрасно понимает, что эта мелочь не спасёт его, вздумай существо напротив атаковать: ну, сможет он, например, вбить камень ему в глаз, и что? Мираж за краткий промежуток времени раскидал стаю тварей, от которых самому Тобираме пришлось спасаться бегством. А ведь он игрался. Так что будет, если разозлить его серьёзно? Особенно сейчас, когда чужое присутствие горит звездой в паутинке сенсорики? — Убить? Я? Тебя? Убить? Кажется, ему удалось. Молодец, Сенджу Тобирама, смог биджу разбудить. Как теперь будешь успокаивать? Почти без чакры. Без оружия — камень не в счёт! — без нормального восприятия, Шинигами знает где, у взбешённого ёкая под носом — что делать? Думай, Тобирама, думай. Разум — величайшая сила, так думай! — Убить тебя… Уничтожить, в пыль, в порошок, в пепел, сжечь-сжечь-сжечь! — силуэт Миража разводит руки, его ощущение меняется, звезда чакры ревёт, напрягаясь; белые нити сплетаются в плотный сверкающий клубок меж разведённых ладоней. Мираж смеётся, смеётся полубезумным шелестом ночных огней в бумажных фонариках. — Какая хорошая идея! Контуры грядущей смерти вырисовываются всё отчётливее, наливаются силой. Уничтожить, уничтожить, в сажу, в угли, в искры, рокочет пламя. — Я благодарен. Спасибо за неё! Спасибо! Смех утихает, сменяясь образом спокойной улыбки, и Тобирама понимает: сейчас ударит. Сейчас! Прежде зажатый в руке камень отправляется в полёт. Раз. Снаряд ударяется о маску, не попадает точно в прорезь для левого глаза; слышен звук столкновения камня с деревом. Два… Тобирама рыбкой ныряет влево. Быстрый перекат — и бежать, бежать куда подальше, пока остолбеневший от подобной наглости Мираж не отмер. Петлять, как заяц: вдруг что прилетит в спину. Неважно, где выход из этого места, всё равно, бежать к нему или от него, главное — как можно дальше от ёкая. Впереди трещина: глубокая, кажется, но недостаточно широкая, чтобы через неё нельзя было перебраться. Для тренированного шиноби даже без усиления чакрой проще некуда. Перепрыгнуть — и все дела. Три! Ревущая волна огня подхватывает его в прыжке на гребень, покрывает липким жарким цитрином, не позволяя шевельнуться: словно не пламя, словно жидкость, морской прибой, тяжесть глубин океана. Проносится вихрем, круто поворачивает, будто оттолкнувшись от выступающего валуна, и уносит Тобираму назад, прямо в руки Миража. Мир вокруг снова обретает краски: пусть лишь пылающей палитры, зато чётко и ясно, никаких прерывистых контуров. Нормальное зрение с не совсем нормальными цветами. Тобирама предпочёл бы биджевы контуры или даже слепоту, но не вынужденное соседство с Миражом. Впрочем, на что жаловаться? Сейчас закончится и оно. Умереть, недоумереть, встретиться с Шинигами, сдохнуть окончательно, оказаться в загробном мире, чтобы умереть уже здесь — его удача, как всегда, бьёт все карты. Может, это гнев Ками? Кого же он оскорбил — Эбису, Бэнтэн, Инари? Это имел в виду Шинигами, говоря о расплате? — Куда же ты, Снежный… Совсем шуток не понимаешь, да? Хотя о чём это я. Ты и при жизни чувством юмора не славился. Маска улыбается. Тобираму это… Раздражает. Злит. Бесит. Бесит этот мир, бесит Мираж, бесят собственные мысли, похожие на нытьё слабохарактерного сынка какого-нибудь даймё, для которого сломанный ноготь равен смерти, а смерть подобна невыразимому ужасу. Он шиноби. Сенджу. Нидайме Хокаге. Не трус и не размазня. Так какого биджу он сидит здесь изнеженной госпожой и мысленно воет о своей несчастной судьбе?! — Твои шутки просто убийственны, — колкий ответ срывается привычно, совершенно без напряжения и долгих раздумий. — Прекрати это. — Прекратить что? Шутить? — И это тоже. Перестань лезть в мой разум. — О? Но я не трогал разум Снежного. — Мираж озадаченно склоняет голову, точь-в-точь как птица из семейства врановых, но Тобирама готов поклясться, что ёкай про себя задыхается от хохота. — Это не мои мысли, биджу тебя дери. — Какие мысли? — Эти! — Какие эти? — Которые о скорой смерти. Ками-сама, я сейчас умру, — передразнивает свои же (не свои, это всё чёртов Мираж виноват!) мысли Тобирама, — Ками-сама, за что? За какие грехи мне это наказание? — Пф-фха! Вынужден признать, что на тебя это мало похоже… — Вот именно. — Но это и не мои мысли. — Не твои, но ты внушил их мне. — Нет. — Да. — Нет. — Не верю. Это ведь тоже не очень нормально. От уныния и готовности к исчезновению до язвительности и агрессии за пару секунд — не слишком ли сильный скачок? Эмоциональные качели. Странно. Так и тянет обвинить какую-нибудь технику, препарат, алкоголь — только вот ничего он не принимал, никуда не попадался, кроме как в лапы Миража, а тот… Тот существо непонятное и свою причастность искренне отрицает. Можно ли сбросить со счетов влияние Миража? Нет. Можно ли стопроцентно утверждать, что он виновен? Нет. Что со всем этим делать? Биджу знают. — Может, на тебя так атмосфера влияет? Всё же этот мир рассчитан на ёкаев, а не на людей. — прерывает размышления голос Миража, — Проверить бы на ком, да человеческие души здесь не особо выживают, придётся работать сразу на чистовике, так сказать. — Что значит «не особо выживают»? Как можно «не особо» выжить? Ты либо жив, либо нет. Есть ещё кома, но она скорее относится к состоянию «жив». — хмурится Тобирама, ощущая, как желание вцепиться ёкаю в глотку и заорать «Мне нужны ответы!» становится почти нестерпимым. Мираж, видимо, это чувствует, потому что удерживающий Сенджу огонь становится плотнее. — Что ты вообще знаешь об этом мире? — интересуется он, усаживаясь на послушно замершее в удобной форме пламя. — Полагаю, лишь известные в мире живых сказки, да? — Допустим. — настороженный кивок. Огонь тянет его вниз, давит на плечи, заставляя опуститься на себя, как на надёжный табурет. Мираж не любит, когда на него смотрят свысока? Изображает заботу? — Мне даже интересно, за что тебя сослали сюда, ничего не объяснив… Ладно. Так и быть, поделюсь знаниями. Готовься внимать свету разума! — Сам себя не похвалишь — никто не похвалит, да, Мираж? — Разумеется! — ничуть не смущается тот, — Чтоб ты знал: в моей глуши достойных собеседников и благодарных слушателей найти крайне трудно. Впрочем, речь не обо мне, не так ли? Тобирама, открывший было рот, чтобы возмутиться, какого Рикудо ёкай тянет время, поспешно унимает раздражение. Нельзя, чтобы Мираж прервался ещё раз, даже не начав рассказ. Нельзя давать ему поводы и время для игр. — Хороший мальчик, — весело тянет Мираж, давая понять, что видит Тобираму насквозь. И прежде чем тот успевает ответить, продолжает уже серьёзнее. — В этот мир случайно не попадают. Точнее, не так: после смерти сюда случайно не попадают. Пламя дрожит, меняя цвет с медового на мятный и обратно, реагируя на настроение владельца; на маске застыла беспечная улыбка, но в голосе Миража нет смешливых ноток. — Это место можно назвать омутом. Ты когда-нибудь заглядывал в омут? Тёмная-тёмная вода, бездна, провал в ночные страхи; где-то внизу, в иле, можно отыскать кости; может, там скрываются хищные твари, а может, их там нет, и опасаться стоит лишь себя и своей уверенности. Так и здесь. Мир Ёкаев — огромный омут, в котором находятся коренные жители — духи, ёкаи, демоны, называй, как захочется. Ждут ли здесь чужаков? Да, в общем-то, не ждут. Но если они появляются… Омут не против обзавестись новыми частями. Он рассеянно трёт правое запястье; рукав задирается, становится виден серебристый браслет, такой хрупкий, такой светлый, совершенно неподходящий облику Миража. Тобирама впивается взглядом в безделушку, пойманный интуитивным знанием, что эта вещь важна. Воздушная цепочка, капельки серебра, как слёзы, колокольчик с кисточкой из металлических струн. Просто. Изящно. Так почему он кажется тяжелее цепей? — Не отвлекайся. — серый коготь подцепляет колокольчик, оттягивает, заставляя цепочку врезаться в кожу, — Люди… Здесь они оказываются по двум причинам: натворили таких дел, что ещё при жизни начали превращаться в демонов; так рассудили Шинигами. Первые остаются навечно. Если, конечно, их не вызовут в реальность живых. Вторые получают выбор: они могут добраться до Врат искупления и отправиться в Чистый мир или остаться тут и стать ёкаями. Натянуть — отпустить, огладить незатейливый узор, натянуть — отпустить. Словно гипноз, гендзюцу, чары; завораживает, притягивает, заставляет в мягкую речь вслушиваться, ловить нотки, путаться в перекатах звуков, словно в паучьих сетях. Горит серебром браслет, выжигаются слова в памяти. — Однако есть вариант, при котором ни один исход не воплотится. Тихо-тихо, на грани восприятия слышен нежный звук. Ясный, лучистый, звенит: напрягись ещё немного, вот-вот поймаешь, вот-вот поймёшь! — Пожалуй, их даже два. И оба достаточно пугающие… Для слабых. Громче, громче, звук нарастает, усиливается, приближается, обретает твёрдость и уверенность в себе. — Первый — это смерть. Звучит, конечно, смешно: как может уже мёртвый умереть вновь? Но это возможно. И куда более реально, нежели побег отсюда. — многострадальный браслет обретает свободу, Мираж аккуратно поправляет рукав, скрывая украшение за тканью; колокольчик всё ещё звучит, серебристое его звучание полнится нетерпением. — Тебя просто съедают. Как добычу. После этого вернуться невозможно: нечему возвращаться. Маска кривляется: от злой усмешки до наивной улыбки, горькой печали до искристой эйфории — меняет выражения, дёргается невпопад, словно живая. Мираж на выходки своей личины ноль внимания: подтягивает Тобираму к себе, зажимает его ладонь меж своих, голос всё так же спокоен и чист — нетронутая струна. — Второй ещё проще: душа растворяется, становясь частью окружающего пространства. Если так угодно, можно сказать, что её поглощает сам мир. Говорят, первейший признак такого исчезновения — потеря себя. Исчезают чувства, привычки, знания… Только слухи, разумеется. Но кто знает… Тебе лучше? — неожиданно добавляет он. Звон колокольчика обрывается. Словно кто-то поставил точку резким броском куная. Маска застывает куском обработанного дерева. Тобирама удивлённо моргает. Руки у Миража горячие; не обжигающие, а приятно горячие, как идеальный чай, как бегущее по крови ощущение довольства после хорошей тренировки. По ним скользят огненные змейки, впитываются под кожу шипучими искрами, щекочут кончики пальцев, перепрыгивают на самого Сенджу, чтобы раствориться искристыми фейерверками в чакроканалах. Огни будят внутри что-то знакомое, тормошат, будоражат чувства. Мир становится ярче: чётче зрение, громче звуки, острее запахи. Те свои-не-свои мысли, полные то неясной серости, то багрового гнева — нет их, они пропали вместе с финальным ударом колокольчика, понимает Тобирама. Разум чист, словно горный поток, и столь же холоден. — Что ты сделал?.. — Всего лишь немного успокоил и поделился своей энергией. — маска недвижима, но Тобирама чувствует, что Мираж улыбается. Ему подсказывает пламя? Усилившаяся сенсорика? А, какая разница. — Зачем? — уточняет он, — В смысле, в данный момент я являюсь источником проблем. И отношусь к тем самым «слабым», которым уготовлена участь пищи. С чего тебе делиться со мной своим огнём — это ведь не стихийная чакра и не просто энергия, я прав? Мираж некоторое время задумчиво смотрит на него, чтобы после рассмеяться: — Я и забыл, какой ты подозрительный. Мне скучно. Очень. Одно твоё появление дало мне больше эмоций, чем месяц существования до этого; если навяжусь тебе в попутчики, получу ещё больше. Ты можешь рассказать, что там в мире живых происходило — тоже избавление от скуки, да и информация никогда не бывает лишней. Ну и наконец… У тебя должок за спасение, Снежинка-чан, да-да! — Ты не ответил. И с чего вообще решил, что я куда-то собираюсь? «Должок за спасение», надо же. Нет бы по-человечески выразиться: «долг жизни» или там «плата». «Должок» — и хоть стой, хоть падай. И что за «Снежинка-чан»? Сколько этому ёкаю лет? Эй, местные Ками, вы ребёнка не теряли? Нет? Тогда что это такое? — Не думаю, что ты решил остаться здесь. В конце концов, мир произвёл не самое хорошее впечатление, не так ли? И ты не похож на ставшего демоном человека. Значит, Шинигами отправил. Значит, пойдёшь искать Врата. Значит, я прав! — радостно скалится этот «ребёнок»; были б руки свободны, ещё б похлопал сам себе, вот точно. — И ты прав: это не просто огонь. Нет, не так: в первый раз я напоил тебя простым огнём духа — местной чакрой, если желаешь. А сейчас влил свой. И затихает, молчит так выжидающе, мол, ну же, спроси, чем простой огонь духа от такого отличается. Тобирама вздыхает (про себя; разум ясно посещает усталое понимание, что с Миражом он ещё намучается) и послушно подыгрывает: — И чем он отличается? — Мой огонь — это и есть я! — отзывается погрустневший почему-то ёкай, — Не знаю, как лучше объяснить, — поясняет свою печаль. — всё это пламя является частичками меня. Всё, что пылает здесь, в этой пещере; всё, что горит внутри тела; весь огонь, к которому прикоснусь. Может, ты позже сможешь найти правильные слова… «Потому что я так и не смог», слышит Тобирама в треске огня. Неловко. Словно подсмотрел что-то очень личное. Становится ещё более неловко, когда он понимает… — Это получается, во мне сейчас?.. — А? Ну да. Немного меня. — отвлекается от своих дум Мираж, явно не замечая причин для замешательства. — Хочешь, почешу селезёнку или печень? Я могу, да. О, Ками. Тобирама со стыдом закрывает лицо свободной рукой (благо пламя вокруг ослабляет хватку, позволяя шевелиться). Ками-сама, как же… Он никогда не думал, кто-нибудь когда-нибудь залезет ему под кожу — что там под кожу, залезет в его тело! — и спокойно сможет осмотреть и ощупать внутренности при желании. И сам он даже возражать не будет. Но если огонь — это Мираж, значит… — Вокруг тоже я. Правда, если не стану специально об этом думать, пламя будет вести себя скорее как полуразумное существо с привязкой ко мне. Как послушный питомец. Что, собственно, и происходит. О, Ками, биджу, Шинигами и все местные ёкаи разом. А Мираж, кажется, не понимает, что не так. Равнодушен к личным границам? Наивен? Не придаёт этому особого смысла? — Ты можешь его убрать? — тихо просит Тобирама, досчитав про себя до десяти и опустив руку, нервно вцепившись ей в ткань своей водолазки. — Могу, — легко кивает Мираж. — Только ты тогда умрёшь. — Это ещё почему? Тварей здесь не… — Помнишь, я говорил о двух вариантах окончательного исчезновения? — бесцеремонно закрывает рот ладонью, другой крепче удерживая пойманную конечность Сенджу; огоньки-змейки шипят, прикусывают несильно кожу — без боли, лишь выражая недовольство хозяина. — Ну же, Снежный. Ты ведь умный. Подумай. Разбуди свою знаменитую логику. Укусить бы его, да что толку. «Ничего, я позже придумаю, как тебе ответить», мысленно обещает Тобирама. В конце концов, знаменитой у него была не только логика, но и некоторая мстительность. Два варианта… Смерть от поглощения миром? Из-за чего? Он осторожно отодвигает чужую руку (Мираж усмехается, но послушно убирает её) и повторяет вопрос уже вслух. — А никто не знает. Возможно, это такая своеобразная аллергия: то ли мира на душу, то ли души на мир. Возможно, время от времени миру требуется своеобразная подпитка. Возможно, такие души отмечены каким-то знаком — это, как мне думается, самая адекватная версия. Тебе точно перед отправкой сюда ничего не сказали? Может, сделали что-то? «Надеюсь, ты не выберешься», «надеюсь, ты не выберешься», «в случае, если виновный…», «…идущий тропой некромантии», удар в грудь, жжение оставленных когтями царапин, что мгновенно заживают, «надеюсь, ты не выберешься», полёт и падение. — Удар. Но вряд ли это было каким-то знаком — он просто отбросил меня в… переход. — И всё? — И пожелал не возвращаться. — Вот как… — маска Миража медленно начинает менять очертания с овала на равнобедренный треугольник, пока он задумчиво отбивает странный ритм в воздухе — привычка? Ощущение, словно жест Тобираме знаком, но где, когда, а главное — у кого он его видел? Указательный, безымянный, два удара, несколько резких — большим пальцем, медленно согнуть все, повести ладонью влево, словно оглаживая что-то. Три удара четырьмя пальцами, щелчок; повторить всё. — Что из этого было проклятием? — бормочет Мираж. — Могут ли слова быть им? Могут. Но с той же вероятностью может и жест… Шинигами — божественное создание, ему костыли не требуются. Да даже люди на пике эмоций способны проклясть! Что говорить о лике Смерти, который куда сильнее. Похоже, ты не на шутку его разозлил, а? Хотя ты можешь, ты же То… Снежный. — Всё вместе. — А? Мираж застывает, пойманный на полудвижении. Ритм останавливается на девятом круге. — Жест — основа, слова — катализатор. Как в дзюцу. — поясняет Тобирама. И, пока ёкай не успел перехватить тему, выпаливает на одном дыхании, небрежно маскируя важные вопросы среди ерунды, — Почему «Снежный»? Почему нельзя использовать имена? Ты часто встречался с проклятьями? Изучал? Использовал? Кто ты? Что здесь со временем? Что были за твари там? Как давно ты здесь? Как пройти к Вратам? Что они такое? Почему я не могу нормально чувствовать, находясь вне контакта с тобой и твоим пламенем? Где мы? Простенький трюк. Но вдруг сработает? Мираж говорил, что пообщаться ему не с кем. Такой шквал вопросов по меньшей мере его ошеломит; начав отвечать на что-то поверхностное, может случайно зацепить необходимую информацию. Любой результат окажется полезным. Тобирама ждёт. — Да, твоё любопытство и смерть не исправит… Маска растягивает рот в улыбке. Но сам Мираж не улыбается. Не попался, понимает Сенджу. Уловка разгадана. И всё же… Мираж точно был шиноби. Или дипломатом. Или всё вместе. Слишком быстро отвечает. Мираж делиться ответами не особенно хочет, но всё же информацию выдаёт: понемногу, по кусочкам, отнюдь не на все вопросы. С точной дозировкой, как лекарство, чтоб не больше и не меньше — как мастер. Не позволяя более себя прерывать и добавлять проблем. — Неужели не знаешь сказки? Имя даёт власть. Сказать можно лишь тем, кому доверяешь абсолютно, и так, чтобы не слышал никто более — даже лунный свет. И я ведь об этом уже говорил? Или нет... — Тебе это на самом деле важно? Тогда сам узнаешь, Снежный. — Проклятья? Долгий разговор, не сегодня. — Обычные падальщики. Слабые существа. Опасны из-за привычки жить стаями. Да и то не для всех. — Мы находимся на моей территории. — Не закончили тему с миром, да? Если я уберу огонь, ты умрёшь. Медленно. Быстро… Не знаю. Пламя обманывает мир: ты ощущаешься частью меня, проклятье меня не затрагивает, поэтому и тебя не трогает. — О Вратах не беспокойся, доберёмся вместе. Узнаем всё по пути. — Кто я? Хм… Союзник. — Об остальном не буду. Лень. Всё равно пустяки какие-то. Тобирама трясёт головой. Мираж выдал ответы настолько быстро, что возникло ощущение, будто говорит сразу несколько человек. Маленькая месть? Намекает, что лучше не недооценивать его? Союзник… Точно мстит. И ребёнку ясно, что спрашивал Тобирама совсем не о статусе, а об имени. Хитрый. Но не враг. Стоит подумать… Ладно. Тщательно проанализировать ответы можно позже. Сейчас интереснее другое… — Ты не мог бы отпустить мою руку? — Не-а. — жизнерадостная улыбка, — Ну что, отправляемся в путь? Ёкай подскакивает на ноги и тянет за собой Сенджу. Пламя вокруг исчезает, как гаснет тронутая ветром свеча; возвращается из мира окружающего в тело владельца. Только по соединённым рукам скользят искорки, видимое отражение передаваемой силы. — Да. — Тобирама кивает, — Почему не можешь? Тот огонь, что сейчас… — запинается, подбирая нужную формулировку; Мираж прыскает, осознав наконец, какая проблема поразила собеседника. — Что сейчас поддерживает моё состояние — разве ты не можешь управлять им без физического контакта? — Могу, — ответствует он, не сдерживая веселье. — Но сил на это будет уходить куда больше. Постоянная концентрация. Неудобно. А ещё… Сенджу настораживается, по лукавому прищуру понимая, что сейчас будет нечто. — Источник проблем всегда нужно держать под рукой! — Мираж смеётся, возвращая Тобираме его же слова с добавкой в виде лёгкого щелчка по носу (материального). — Идём, Снежинка, нас ждёт целый мир! Тобирама лишь фыркает на ходячее нахальство, поправляя: — Половина. Врата же вроде как в центре. И делает шаг следом за Миражом, наблюдая, как посреди одной из стен пещеры возникает светлый проход. — Не будь таким занудой, когда ещё удастся посмотреть на мир настоящих духов? — Предпочёл бы никогда его не видеть. — Да ну, неужели тебе неинтересно? В жизни не поверю! — Пф-ф. — Пф! — Не повторяй за мной. — Будешь молчать — буду повторять. — Мираж… — Да-а? — Я понимаю, почему у тебя не было собеседников. — Эй, а вот сейчас обидно было!.. Шаг за шагом, понемногу. Пещера сменяется горным ущельем, ущелье — редким лесом, а впереди лес настоящий, тёмная чаща и целых полмира. Чужая рука в ладони горяча и легка, словно призрачная нить; Тобирама сжимает её крепче, получая в ответ столь же сильную хватку, и в который раз за бесконечное сегодня заставляет себя довериться. Другого выхода ведь у него нет, правда? «Разве я не могу обнять тебя так крепко?» «Разве я не могу спасти тебя от холода горьких времен?»