Солнце уходит на запад

      Пятнадцать лет назад я жила недалеко от Одрена, в небольшой деревушке, коих было много подле этого городка. Жила я с матерью и старшей сестрой, которая заканчивала обучение в школе; я же тем временем занималась хозяйством, выполняла дела по дому. Надо сказать, что жизнь моя была весьма унылой: уход за больной матерью и однообразная рутина настолько приелась, что я желала сбежать из села в город. Чего ещё желать молодой девушке пятнадцати лет? Я выходила в город, смотрела на городских и так им завидовала! Все занятые, свободные, довольные жизнью, с надеждой в сияющих глазах - все они представляли мне неизведанное чудо света. В Одрене так и кипела жизнь: я видела начальника, который рьяно спорил с гражданином о творчестве зарубежных писателей, как каждого из них поддерживали различные группы людей; я наблюдала за толпами, которые собирались всякий раз, когда в правительстве прилюдно отмечались изменения. Картина этого города, который казался весёлым и оживлённым, вошла глубоко в мою память, и я надеялась жить здесь после взросления.       А что такого было в нашей скромной деревушке? И в самом деле, я боялась общаться с местными. Да что уж говорить! Я боялась даже собственной матери. Когда-то энергичная, полная сил и амбиций, имеющая цель сделать из меня и моей сестрицы Екатерины - важных для общества людей, теперь она превратилась в дряхлую старуху. Из её уст слышалось только о том, какая бедная и несчастная у неё жизнь, как мы с сестрой превратимся в подобие местных девушек, щелкающих орешки во дворе и спорящих о всякой ерунде… Да, настолько приелись мне эти речи, что я и в самом деле потеряла всякую надежду переселиться в город и начать новую жизнь. Зачастую и заболевала – ненадолго, но было очень тяжело. Будучи ответственная за все дела в доме (а порою – и в самой деревне), я не могла долго нежиться в постели, в попытках справиться с сильной мигренью или резкой болью в спине – дела так и накапливались, и чем взрослее я становилась, тем больше груза сваливалось на меня. Усталость была как физическая, так и эмоциональная, что было даже хуже. Екатерина всячески поддерживала меня, несмотря на то, что мы были совсем разные по характеру и не всегда ладили. Помнится, она поощряла мою идею работать в городе. Декабрьскими вечерами, наблюдая за снегопадом во дворе, мы грезили о самых разных профессиях, которые могли бы заполучить в Одрене (в основном мы его называли просто «город»).       В один из таких вечеров мы представляли, как вступаем в ряды милиции и следим за порядком среди граждан. Стоит отметить, что тогда в милиции (по крайней мере, нашей местной) были люди, почитаемые и выбранные народом. Все были по-настоящему равны перед законом, и толпы не стояли, наблюдая за казнью невинного «преступника». Как бы удивительно это ни было, работа в этом общественном органе была настоящей честью. А когда мы с Екатериной завели разговор о нашем будущем, об этой должности, о новом месте жительства, - она сказала, что на всё воля Бога, и не стоит торопить его. Эти слова были пророческими, ведь наша мечта была исполнена, да вот только не нашими усилиями (но об этом чуть позже).       В этот же вечер, судя по всему, матушка подслушала нас. Это и привело её в безумие. В какой-то момент она стала постоянно упрекать нас в том, что мы хотим её бросить, такую немощную и больную. Подумаете, мы не любили её? Безусловно, она была нам дорога. Когда отец развёлся с ней, мы с Катей поддерживали матушку и делали всё, что было в наших силах, чтобы поднять её дух. Её же словно заменили после этого события: она стала сварливой, практически весь день ругала нас и проклинала, устраивала истерики. Женщина, ровесницы которой радовались жизни и наступлению старости, губила нас из-за ухода отца. Мы не знали, где найти смысл жить в этом аду. Мечты о миграции в город были для нас единственным лучом надежды; эта женщина (страшно называть её матерью) отняла у нас и эти грёзы. Она кричала, что мы уйдём из деревни только через её гроб; прокляла нас, чтобы мы не заимели семьи и умерли одинокими. На самом деле, я понимала, что испытывала матушка. По этой причине я смирилась и отбросила желание стать жительницей соседнего города.       После этого переломного момента жизнь пошла своим чередом: мы с Катей совсем позабыли, что планировали сбежать из деревни, а матушка лишь изредка упоминала нам «этот непростительный грех». Не то что бы мы отчаялись; на самом деле, такое положение было более выгодным, чем бежать поздней ночью из дома, жестоко предав родную нам мать.       Говорят, желания сбываются, но не тогда, когда этого хотим мы. Да, и эту истину мы осознали из своего опыта: одним днём судьба сложилась так, что мы были вынуждены потерять всё на свете. Я помнила этот день февраля, как день воскресения: каждая деталь врезалась в память и послужила началом нашей новой жизни. Когда я проснулась утром того дня, не было никакого, даже внутреннего чувства, что ждущий меня день станет переломным, полностью изменит мою судьбу, введёт меня, нового персонажа, в шедшую полным ходом историю соседнего города Одрена.       Как обычно, проснувшись в своей маленькой комнатушке, я приступила к обыденным делам по хозяйству: стала вытирать пыль с мебели, следить за матушкой, приводить дом в порядок. Изредка я поглядывала на вид за окном и поражалась тому, каким тёплым выдался февраль в этом году: солнце светило так ярко, что в воздухе уже не чувствовался мороз; тропа была сухой, почва не представляла собой месиво из грязи и гнили. В такую погоду было бы приятно собраться на прогулку, как порою мы делаем в тёплые времена года – благо, климат позволяет наслаждаться солнцем и зноем в течение четырёх-пяти месяцев. А в остальное время, вне прогулок, мы страдаем от жары и не можем спастись от неё, всячески стараемся не закрывать окна, чтобы в конец не задохнуться. Этот кошмар длится около двух месяцев, а когда мы уже привыкаем к каплям пота, льющимся со всего тела, и горячим стенам домов, то начинается остывание климата – это знаменует скорое время собирания урожая в начале осени. Однако, опять возвращаясь к тому судьбоносному дню, тогда был вовсе не конец лета и даже не апрель, а февраль, когда на тропинках обычно лежит снег, небо весь день покрыто тучами, а ты выходишь из дома и чувствуешь, как начинаешь слегка вздрагивать от холода. Может, и этим мне запомнился тот февраль – никогда он не был таким тёплым, как тогда.       Домашние дела быстро поглотили меня, и все мысли мои были уже о предстоящем обеде, который мы хотели провести всей семьёй из троих человек. Сами знаете, что хлопоты зачастую не дают даже расслабиться – очень редко мы садились все вместе за стол, чтобы отведать еды. А в тот день у меня были грандиозные планы по поводу трапезы рядом с видом на красивые поляны, освещаемых солнцем – день так и подводил к тому, чтобы провести его в семейном кругу, радуясь благосклонности природы.       Уже ближе к полудню я поняла, что придётся немного прогуляться под этим голубым небом над головой – дойти до «рынка», где я бы купила свежей зелени и вкусного мяса на обед. Наша деревня находилась на небольшой территории, и нам не приходилось долго идти, чтобы дойти с одного конца до другого. А до рынка, скажем, можно было дойти за полчаса – я так же, как и многие жители нашего села, жила сравнительно недалеко оттуда. К тому же, эта приятная прогулка не была мне проблемой, особенно в не менее приятную погоду. Шла я туда часто, закупая продукты питания или какие-нибудь полезные предметы хозяйства. Изредка сестра сопровождала мои «путешествия» на рынок, но в тот день она была занята наукой, и я решила пойти одна.       Возможно, это и спасло мою жизнь.       Кухня в моём доме была одной из самых больших комнат. Напротив окна находились разнообразные шкафчики, в которых хранились продукты; в одной из них, на нижней полке, я складывала сумочки, с которыми шла на рынок. Зная, что не буду закупаться на большую сумму (а в последнее время у нас и так не было избытка денег), я взяла лишь одну сумку, украшенную дешёвым бордовым бисером, в которой бы поместилось немного овощей и мясных изделий. Много таскать по дороге не хотелось – тем более, когда со мной шла Катя, мы позволяли себе взять груз потяжелее и начать свой путь прямо домой; но сейчас ситуация другая.       В кармане моего лёгкого платья, которое я обычно надевала весной, лежали ключи (которые позже мне и не понадобились). Я всегда брала их с собой, несмотря на то, что матушка практически всегда была дома. Надев на плечо сумку с бисером и проверив наличие ключей в кармане, я обула свои повседневные чёрные туфли, медленно вышла из дома и закрыла дверь, предвкушая прогулку по деревне.       Местное население не меньше меня любило раннее потепление климата: сразу же все жители - и стар, и млад, - вышли из своих ветхих домиков по совершенно разным причинам. Видно было тех, кто просто захотел погулять по сухой дороге – эти люди шли медленно, мечтательно устремив взгляд вдаль; были и те, кто шёл по делам – их шаг был чуть быстрее, и они уже смотрели не в небо, как первые, а на дорогу. Наш народ не любил идти быстро, а резкость в движениях расценивалась как агрессивность. Люди были спокойные, размеренные, избегали конфликтов и не обсуждали политическую ситуацию в стране – так уж вышло, что даже молодое поколение было занято своими делами. Жизнь здесь была настолько тихая и беззаботная, что даже было не интересно: хотелось быть в курсе дела, знать все новости, а никто даже не знал, когда в последний раз были выборы президента, какие войны происходили в соседних странах. Несмотря на все эти недостатки, я бы ни на что не променяла спокойствие в местном населении. И лишь сейчас я понимаю, какое важное качество упускала в этих стариках с усталыми глазами, в этих молодых девушках, занимающихся хозяйством на протяжении всего дня.       По дороге мне встречались деревья, и я знала каждое из них – настолько часто приходилось идти здесь, что я уже помнила многие детали, которые встречались на пути. Безусловно, я помнила маршрут всей деревни, но я, как и многие жители, лучше всего помнила дорогу к рынку. Я здоровалась с соседями, вышедшими из домов. По этой же дороге шло много людей – все знали, что в четверг завозят много новинок и свежих продуктов, так что решили воспользоваться случаем и потратить время на заполнение своих ящичков привезённой в этот же день едой, или посмотреть, что же сегодня предлагают продавцы.       Я зашла в то место, которое здесь называют рынком. Любой бы городской человек, придя сюда, начал насмехаться над нами, деревенскими, и над нашей примитивностью. Наш «рынок» представлял собой несколько рядом стоящих магазинчиков, у которых можно было увидеть трудяг и любопытных покупателей. В одном магазине покупались овощи и фрукты, в другом можно было заметить полки, набитые пирожными и сладостями собственного производства, нередко сделанными по заказу. В основном на рынке сидели взрослые женщины, но порою им помогали мужья, в какие-то дни свободные от тяжёлых работ. Рядом с территорией магазинчиков всегда можно было найти несколько ремесленников или просто людей, которые хотели подзаработать денег на помощи односельчанам. По сравнению с настоящими городскими рынками, в основном здесь было тихо и спокойно, никто не кричал и не толкался в длинной очереди. И только в особые дни – например, по праздникам – невозможно было зайти в маленькое помещение, в котором сидел продавец, потому что сельские жители полностью заполнили его.       Отрываясь от описаний рынка и пропуская множество деталей, просто скажу, что я ходила по нему довольно-таки долго, тщательно выбирая продукты для покупок. Я расплатилась, поговорила с продавщицей – у нас, как и в других сёлах, было принято спрашивать друг друга о жизни, зачастую даже сплетничая о ком-то другом (если его не было рядом, конечно же). Когда в магазин зашли новые люди, и я видела очередь, которая могла вскоре образоваться, я решила не задерживаться и вышла из помещения.       Моя дорога домой сопровождалась странным чувством тревоги, которое я обычно испытываю, когда что-то теряю и не могу найти. Я не могла найти причину этому необычному ощущению, которое прямо сжимало мою грудь и доводило до дрожи, поэтому списала его на обычную усталость – каждый день я просыпалась в самую рань, около семи часов утра. Однако оно продолжало перекрывать все мои мысли, и особенно тревожила меня неизвестная природа этого чувства – отчего бы мне грустить, когда над головой ярко светит солнце, а деревня оживлена наступлением ранней весны? Ведь ничего нет лучше, чем осознание того, что зима уступила своё место весне, благосклонной к теплу и началу новой жизни! Но что-то раздирало моё сердце, и я решила поспешить домой.       По пути к дому я заметила, как навстречу бежала Лиза - ровесница моей сестры и наша соседка, с которой мы хорошо дружили. Она была одной из тех некоторых жителей села, которые поддерживали меня и помогали справляться с делами, когда было особенно тяжело. Света всегда была добра ко мне, и за милый характер она была любима местными жителями. Пока она бежала, с её русых волос выпала заколка, видимо, не так уж сильно державшая причёску – с такой скоростью она мчалась ко мне, чтобы сказать что-то важное, что её локоны растрепались во все стороны. Не добежав до меня, она крикнула фразу, которая в дальнейшем врезалась в мою память на многие года:       — Марь, дом горит! Твой дом горит! — этот момент казался мне вечностью: я мигом бросила сумку на землю и побежала в сторону своего дома. Так быстро я не передвигалась по деревне никогда, и примерно через пять минут над голыми ветками деревьев парил тёмного цвета дым. Совсем скоро же было видно то, что когда-то называлось моим домом: деревянные доски и яркие языки пламени, охватившие периметр всего здания и медленно, но верно уничтожавшие все предметы на своём пути.       Я просто стояла и не знала, что делать. Вряд ли это продлилось больше пары секунд. Но это не имело особого значения: ситуация была безнадёжной, ведь в этом горевшем доме больше не было ни души. Внезапно меня передёрнуло, и мы с Лизой помчались к колодцу с вёдрами, которые она принесла. Мы набирали воду, возвращались и выливали её на пламя, которое погасло после трёх наших побегов к колодцу и обратно.       Когда пожар закончился, я принялась разбирать обломки своего дома. Оказалось, что под ними и в самом деле лежали трупы в сгоревших тканях и с ожогами на лицах. Я долго рассматривала эти два тела, не веря, что это была моя мать и сестра. Действительно, мне было бы не по силам спасти их. Сначала я трясла их тела, тщетно пытаясь «разбудить» их, думая, что они просто уснули под обломками – так уж работает человеческая психика, что вначале мы не верим в произошедшую катастрофу. Я кричала в истерике, просила их наконец-то встать и сказать что-нибудь, а порою – подолгу смотрела в их лица, на их неподвижные тела, постепенно остывавшие и лишавшиеся былой человеческой теплоты (несмотря на то, что умерли они от пожара – похоже, я так долго наблюдала за ними, что они успели остыть). Когда стала понятна безнадёжность этой ситуации, то меня посетило чувство, которое я бы назвала сумасшествием – не было ясно, как мне реагировать на мысль, которая только что пришла в голову. Это называют в простонародье «крыша поехала», и готова поклясться чем угодно, что именно так оно и было. Даже Лизин крик не мог отвлечь меня, и даже наоборот – как только она громко позвала меня по имени, меня охватил плач, и я больше ничего не видела. Слёзы текли по лицу и падали на сгоревшие обломки дома, ноги и руки дрожали без остановки, а я пыталась распахнуть глаза, чтобы взглянуть на тела своих близких вновь…       — Мария! Ответь! Подними голову! — внезапно я услышала крик, издаваемый уже не моей соседкой, а несколькими людьми. Скорее от испуга, чем от их настойчивости, я всё-таки подняла голову и впервые вдохнула воздуха после пережитого кошмара. Даже воздух был тяжёлым, а небо, отливавшее яркой голубизной, казалось серым и туманным. Мой взгляд был направлен куда-то ввысь, и настолько меня потрясло произошедшее событие, что разум мой был затуманен, и я больше не видела никого из людей: их голоса были далеки, их слова – неразборчивы и постоянны настолько, что надоело слушать. Похоже, они заметили эту потерянность в моём выражении, выражавшуюся, прежде всего, моими пустыми глазами, и отошли в сторону. Когда пришло ощущение полного уединения, и никого рядом не было, я закрыла глаза и повалилась на землю, предавшись долгому и крепкому сну.

***

      Снился мне странный особняк, который обычно бывает у богачей в западноевропейских странах, в котором всегда есть множество прислуги. Сюда часто заходят гости, а хозяева хвалятся величественными комнатами, украшенными мебелью из заморских стран, золотыми декорациями и различными богатствами. Особняк, который мне снился, выглядел слегка странно, а комнаты в нём отличались друг от друга абсолютно всем – размерами, оформлением, цветовой гаммой. И даже атмосфера в них была разная: в каких-то комнатах жили обнищавшие графы, а в каких-то – богачи, имевшие наибольшие комнаты в доме. А какие-то опустевшие помещения, которые и не назовёшь комнатами, были «заселены» бедняками с одичавшими глазами, заполнявшими пространство сплошь и рядом. Казалось, что это был не особняк, а выставка всех разновидностей людей по социальному положению. И стоило было пройти одну комнату, изучить её и выйти, как ноги вели меня к другой двери, и я не знала, что можно было ожидать, когда я переступала порог. Сон был очень долгий и порою напоминал кошмар, из которого было невозможно выбраться.       Последняя комната в самом конце коридора была тёмная и грязная, а на стенах уже высохли тёмно-красные пятна крови. На полу были такие же, но они скорее напоминали пролитое вино, чем свидетельства насилия. И действительно – рядом стояла откупоренная бутылка настоящего грузинского вина. Я осматривала комнату в попытках найти хозяина и поговорить с ним, как я и делала со многими другими обладателями (или жителями). Он, точнее она, не заставила меня долго ждать.       — Садись. Не хочешь? — игриво произнесла молодая женщина, уединившаяся на кресле в самом тёмном уголке комнаты. В её правой был бокал, очевидно, с вином, который она протягивала мне; во рту – сигарета, которую она левой рукой вытащила и сделала затяжку. В темноте было сложно рассмотреть её внешность, но я заметила, с какими интеллигентными манерами она подавала свой вид. Отчетливо было заметно руку, которая слегка выглядывала из темноты – бледные и длинные пальцы крепко держали бокал, а красные ногти так и блестели под цвет напитка. Её внезапное появление взволновало меня, а столь неожиданное и вежливое предложение сесть и выпить ввело в ступор.       — Спасибо... Пожалуй, нет, — я не знала, как иначе реагировать на её слова, и этот ответ вышел из моих уст произвольно. Из мглы было видно сияющие глаза женщины. Она жалобно вздохнула и встала, чтобы осмотреть меня. Её алые локоны, уложенные и аккуратно собранные, блистали даже в столь тёмном и сером помещении. Она была выше меня, и её необычайно красивые формы говорили о популярности среди мужского пола: она была настолько чарующая, что я просто стояла и разглядывала её. Её аристократические манеры поражали и заставляли восхищаться ею, как богиней, спустившейся на землю. Женщина кинула на меня взгляд презрения и испила из бокала, высоко задрав голову. Закончив с этой порцией алкоголя, она улыбнулась, и тогда её эмоции стали мне совершенно непонятны. Зелёные глаза устремились на меня: казалось, что лучшим решением было не сопротивляться и позволить ей осмотреть меня. Внезапно в глазах её появилось удивление, смешанное с ужасом – видимо, опьянённая женщина с помутнённым умом только сейчас осознала, что с нами не так.       Я прекрасно знала, что её поразило во мне. Наша внешность была абсолютно идентична; за исключением того, что она выглядела старше. Она выглядела точь-в-точь как я сейчас. Безусловно, в том сне она казалась неописуемо красивой, и, казалось, в мире не было таких красивых женщин.       — Скоро ты разделишь мою судьбу... — сказав эти слова, она усмехнулась, повернулась ко мне спиной и пошла назад, в свою уютную и одинокую темноту. Я растерялась, и на этом моменте сознание вернулось ко мне.       Мои глаза были ослеплены лучистым солнцем и ярко-голубым небесным покровом. Однако мне было холодно, по телу проходила дрожь, как в недавнем сне. Слегка приподнявшись, я увидела, что лежу на том же месте, возле руин своего дома. Честно сказать, первую минуту было сложно вспомнить, что же произошло со мной, и почему передо мной предстала такая картина? Когда я подошла к обломкам поближе и стала их разбирать, то что-то словно ударило током, и сознание заработало в полную силу. Не могу сказать, что я понимала абсолютно всё и была готова принять произошедшее событие, но этого было достаточно, чтобы понять: была пора убегать. Когда бы я ещё исполнила свою давнюю мечту?       Вероятно, сельские жители в это время собирались помочь мне и приютить, согреть, накормить – я без понятия. Вероятно, я поступила глупо, выхватив сумку с купленными продуктами и помчавшись вперёд, но именно этот необдуманный поступок стал началом моему долгому путешествию. Я бежала вдаль от своего прошлого, от этих трупов, от этих однотипных и скучных разговоров. Пожар и смерть моей семьи стали переломным моментом, границей между прошлым и будущим. Разум был затуманен, и я преследовала лишь одну цель – начать всё сначала. Даже если я бы умерла по дороге, этот исход казался мне по-настоящему достойным. Отчаяние захватило разум…       Сначала я бежала, но через час-полтора (хотя, признаюсь, я потеряла счёт времени) сил не осталось, и я стала идти медленно. Порою опять срывалась в бег, пересекая поля и безлюдные территории, не боясь никакой опасности на своём пути. Чтобы заиметь храбрость, я остановилась на полчаса у дороги, чтобы поискать вооружение на случай беды – да, инстинкт самосохранения остался во мне, даже после такого необдуманного и безумного поступка. Мне посчастливилось найти тяжёлую палку на дороге, вероятно, оставленную грузовиками, перевозившими древесину. Я схватила её и положила в сумку, кое-как уместив.       Дорога продолжалась даже ночью: полная луна освещала мне путь, который в основном состоял из опустевших полей. Было холодно и страшно; в какой-то момент я начала мучить себя вопросами: «Зачем ты это сделала? Почему не предотвратила трагедии? Почему не осталась на том же месте?» Оставшись без ответов, я, уставшая от бега, падала на землю и плакала в истерике. Я хотела сдаться и умереть в этой пустоте, оставшись в полном одиночестве. Подолгу я пыталась подняться и продолжить дорогу, и мне удавалось. Траектория постоянно менялась, потому что я не имела ни малейшего понятия, куда бегу и как туда добираюсь. Ранее до Одрена я добиралась на поезде и помнила некоторые примечательные особенности дороги. Когда разум пришёл в порядок, я в первую очередь стала искать именно те особенные знаки, которые отличали поле от дороги к городу.       И мне удалось сделать это. На следующий день, когда солнце уже подходило к горизонту, и осадки собирались выпасть на землю, издалека виднелся город. До него нужно было долго идти, но я знала, что иду верной дорогой. Я была уверена, что это был не сон, и разум был в полном порядке. Здания освещались алым светом заходящего солнца, и небо было таким же спокойным, как и я сама. Осталось лишь добраться до города… И всё закончится. Так я и думала, предполагая, что на этом закончится хаос в моей жизни, и отныне я буду жить спокойно. В этом пейзаже я видела своё будущее спокойствие и счастье, новую жизнь, духовное воскрешение. Осталось лишь пройти через этот тернистый путь, и там бы началось настоящее удовольствие, та радость, которую я заслуживала.       Потихоньку я переходила эту дорогу, которая осталась в самом конце. Солнце уже окончательно село, и первые звёзды зажглись на небе, освещая мою голову. Сухая земля превратилась в дорожку, уложенную плитками, и по этой дороге и я иду прямо сейчас, в данный момент. Наконец-то, мой путь был окончен, и больше нечего было терпеть, нечего бояться, нечего сомневаться!       И с этой дороги началось моё долгое путешествие длиной в пятнадцать лет.