Первый снег

      — Мне жаль, — Голос ее неожиданно оказывается совсем слабым и тихим. Вид у нее жалостливый, виноватый, смирившийся с неизбежной участью. Смотреть на нее больно. Интонация, с которой она говорит, заставляет меня вздрогнуть.       Она никогда не говорила об этом прямо, а я никогда прямо не спрашивал. Но все, что было с нашими отношениями, всегда казалось незакончено, недосказано, неисправимо.       Я вздыхаю, чувствуя, как рвется внутри… что-то. И мне больно и холодно, а еще одиноко. Ее рука в десяти сантиметрах от моей. Но мне никогда не дотянуться.       В душе все трещит по швам, но в целом…       — Все в порядке, — говорю я. Улыбаюсь. И эта улыбка пламенем обжигает сердце.       Больше нам никогда не встретиться.

***

      Первый раз я вижу ее ранней осенью. Она стоит, запрокинув голову, и смотрит на небо, заволоченное низкими сизыми тучами. Еще не опавшая листва окружает ее золотистым сиянием, словно маленькую богиню. Ее распущенные медово-каштановые волосы треплет ветер.       Я ощущаю непонятное, прежде ни разу не испытываемое мною желание познакомиться, узнать, как ее зовут, рассмотреть лицо, но вместо этого я просто прохожу мимо.       После я стал довольно часто встречать ее на улице. Она всегда была одна. Была одна, когда бродила во дворе, выгуливала собаку, коротконогую лохматую дворняжку, каталась на качелях, скрытых в зарослях терновника, там, где раньше находилась старая детская площадка, от которой теперь остались только скрипучие перекошенные качели, или сидела на недавно поставленной, но почему-то неиспользуемой скамейке с одной и той же книгой в руках. Время от времени, проходя мимо (я иногда специально выбирал такую дорогу, чтобы пройти как можно ближе к незнакомой девочке), я слышал, как она что-то рассказывает сама себе настолько тихо, что на некоторых словах голос проседал и становился беззвучным. Позже я узнал, что она так зачитывала стихи Пушкина.       В таких нелепых случайных подслушиваниях и подглядываниях прошло полтора месяца, и ранняя осень сменилась поздней, золото листвы поблекло и посерело, голубое небо закрыли низкие тяжелые от влаги дождевые облака, теплый ветерок обратился холодными пронизывающими ветрами.       Но она все так же в одиночестве бродила по дворам и читала стихи. Ничего не изменилось.       Однажды, когда я в очередной раз шел домой и, заметив издалека ее белую курточку, свернул на тропинку, чтобы пройти мимо, она неожиданно почувствовала меня. Осеклась на середине стихотворения, резко обернулась, испуганно и растерянно глядя прямо на меня, словно боялась, что я слышал, как она читала, но в тот раз я был слишком далеко, чтобы разобрать хоть слово.       Когда я подошел к подъезду, то обернулся, чтобы посмотреть на нее. Она стояла на том же месте, не отрывая от меня взгляд.

***

      Я подхватываю с земли упавшую из кармана перчатку и дотрагиваюсь, привлекая внимание, до плеча обронившей вещицу девочки. Она оборачивается, я теряю дар речи. Передо мной стоит та самая девочка, за которой я тайком по случаю наблюдал последние два месяца, в той самой белой курточке, с той самой коротконогой лохматой дворняжкой.       Теперь она снова смотрит на меня с тем же удивленно-испуганным выражением лица, с каким глядела прошлый раз, когда я застал ее, читающей стихи. Мгновение мы оба молчим, оба от изумления. В ее миндалевидных глазах мелькает испугавшее меня узнавание. Воспользовавшись моментом, я, наконец, могу рассмотреть ее лицо: худое, с остреньким носом, с бледными, едва заметными веснушками и глазами хитрыми, как у кошечки, цвета морской волны.       — У-упала, — с трудом выдавливаю я, протягиваю ей перчатку. Мой голос невольно проседает до шепота. Вот она — девочка, занимающая мои мысли, прямо передо мной.       Познакомься, узнай имя, подружись. Сделай все, что давно хотел сделать.       — Спасибо, — Она улыбается и забирает свою перчатку, сразу же надевая ее на руку, словно боясь, что та опять выпадет из кармана. Я неловко киваю — язык и мозг не слушаются, поэтому, не рискуя сказать что-нибудь вслух, с чувством потерянности и невыполненного дела разворачиваюсь, чтобы уйти.       Дурак.       — Постой, — неожиданно коснувшись плеча, она окликает меня, не давая сделать и шагу с места. Я оборачиваюсь, не веря своим ушам. Она позвала меня. — Ты сталкер, что ли? Я часто вижу тебя, бродящего тут.       Я давлюсь воздухом, начиная кашлять. И слышу — она заходится звенящим задорным смехом.       — Я вообще-то живу здесь, — растерянно отвечаю я, пытаясь прийти в себя. Она хлопает меня по спине, бросив нелепое: «Бабушка так делала, когда я давилась, помогает».       Рука ее оказывается невесомой.       — Да ладно, парень, не принимай близко к сердцу, я пошутила. Я видела, как ты заходил в подъезд того дома, — смеется она, схватившись за живот. На раскрасневшихся щеках явственнее проступают забавные веснушки. Когда она, наконец, успокаивается, то сразу, протянув руку, безапелляционно говорит мне. — Я жду снега. Не хочешь подождать со мной?       Весь образ загадочной и холодной девушки рушится у меня на глазах. Таинственная девочка, читающая стихи в одиночестве, оказывается самой обычной, ничем не отличающейся от других. Я смотрю на ее улыбающееся лицо, на гусиные лапки, собравшиеся у уголков искрящихся глаз, на темные кудряшки волос, выбившиеся из-под надетой набекрень розовой шапки, и понимаю, что вовсе не расстроен разрушенным образом.       Недолго думая, я пожимаю ее руку, и по сравнению с моей ее ладонь кажется совершенно крошечной.       — Долго придется ждать…

***

      Мы встречаемся каждый день. Это быстро входит в привычку. Иногда мы засиживаемся на улице допоздна, иногда успеваем переброситься только приветствиями. Она часто говорит о стихах и еще чаще рассказывает их мне наизусть. Эта ее привычка меня больше не удивляет. Все это стало естественным и правильным. Однажды она решает рассказать, что именно ее бабушка привила своей внучке любовь к лирике еще в раннем детстве, а особенно к стихотворениям Пушкина.       — Она читала мне его сказки наизусть. Ей удавалось всегда так интересно рассказывать, что я сама не заметила, как взяла в руки томик его сказок, повестей и стихов, — говорит девочка как-то раз, когда мы сидим на излюбленной ею скамейке.       Она редко говорила о себе, а когда говорила, то истории ее хоть и были рассказаны тем непринуждённым и слегка ностальгическим тоном, всегда казались мне необъяснимо печальными.       Меня больше не удивляли стихи, прочитанные ею. Меня удивляла она сама. И та странная печаль, клеймом выжженная на ее светлом улыбающемся лице.

***

      На улице тепло и солнечно, и в лучах солнца ее лицо выглядит бледнее обычного. Мы наслаждаемся этим моментом — редким солнечным денечком среди бесконечной серости осени.       — Мороз и солнце, день чудесный! Еще ты дремлешь, друг прелестный — Пора, красавица, — она смеется на этом слове, щелкая меня по носу. — Проснись!       Приятно разморенный солнечным светом, я зеваю и улыбаюсь. Она смеется сильнее и, неожиданно вскакивая со скамейки, начинает кружиться. Листопад уже прошел, и сейчас деревья стояли голые, а опавшие листья стелились по земле бурым ковром, но даже этот блеклый пейзаж расцветал под лучами яркого, еще немного греющего в безветренную погоду солнца.       — Ах, как хорошо сегодня! — восклицает она, резко останавливаясь напротив меня. — Ты только вдохни! Почувствуй, как вкусно пахнет!       И она делает глубокие вдохи, раскидывая руки в стороны, словно желая вобрать в себя как можно больше воздуха. Я следую ее примеру и тоже вдыхаю, конечно, не так активно, но тоже полной грудью. Воздух свеж, он пахнет прелой листвой и влагой земли. Я прикрываю глаза. На душу накатывает необъяснимая тоска и легкость.       — Мороз и солнце, — негромко повторяю я, глядя на веселое, выбеленное светом и меланхолией лицо перед собой, ставшее уже необъяснимо родным и привычным.

***

      В середине ноября приходят холода. Но снег выпадать не торопится, мир выглядит пустым и лишенным красок. Даже мне, не большому фанату морозов, хотелось уже полноценной зимы.       Я утыкаюсь носом в шарф в бессмысленной попытке отогреть щеки. Воет ветер. А она словно вовсе не замечает холода. Сидит на скамейке, откинув голову назад и глядя на ночное звездное небо.       — Я возмужал среди печальных бурь, — начинает она громко, перекрикивая ветер. И в голосе у нее прежде неслышимая мной сила. Я поднимаю на нее глаза, продолжая кутаться в шарф. И от вида ее голой обнаженной шеи, подставленной на растерзание ветру, у меня пробегают мурашки. — И дней моих поток, так долго мутный, теперь утих дремотою минутной и отразил небесную лазурь.       Она понижает голос на последних словах, и тот сливается с ветром в единую гулкую и печальную мелодию. В глазах у нее отражается небо.       — Знаешь, — начинает она, не отрывая взгляд от звезд, — у меня есть мечта.       — Какая? — спрашиваю я на автомате.       — Я очень хочу увидеть снег…       Я перевожу взгляд на небо, вспоминая нашу первую встречу.        «Я жду снега. Хочешь подождать со мной?»        «Значит, до первого снега?» — думается мне, и от этой мысли вдруг возникает желание выть ветром.

***

      Но снег не выпадает ни через неделю, ни через две. Он не выпадает и в декабре, оставляя мир бесцветным, замершим, неживым. Я почти рад этому.       Она ждет снега, и в своем ожидании неожиданно начинает чахнуть сама. Мне неизвестны причины ее желания увидеть снег, но понимание важности этого приходит сразу, как только я замечаю ее осунувшееся лицо. Мой мир сужается до размеров детской площадки, где мы обычно вдвоем проводим время.       И я разрываюсь между нежеланием ее отпускать и желанием, чтобы ее мечта исполнилась.       — Пора, мой друг, пора! Покоя сердце просит — летят за днями дни… И каждый час уносит частичку бытия, а мы с тобой вдвоем предполагаем жить, — она неожиданно спотыкается на строчке, и голос ее подозрительно садится. Я перевожу взгляд на ее спину. Она сидит, отвернувшись от меня, ссутулившись и поникнув головой. Смотреть жалко. Я отворачиваюсь. — И глядь — как раз — умрем…       Наступает тишина. И в этой образовавшейся тишине для меня открывается истина.       — Последнее время стихи, что ты рассказываешь, всегда грустные. Почему? — вопрос вырывается раньше, чем я успеваю его осмыслить. Она резко оборачивается на меня, и губы ее дергаются в неровной улыбке, но на вопрос она вслух не отвечает. Переводит тему. Резко, неумело, слишком очевидно.       — Скоро Новый год! Я приготовила тебе подарок! — восклицает она. — А ты мне?       Ее вопрос вгоняет меня в ступор — я совершенно забыл о приближающемся празднике. И совсем ничего не приготовил ей.       — Я забыл, — ее маленькая ладошка приземляется мне на голову, и она резко надвигает шапку на глаза. Я легко убираю ее руку со своей головы, но не отпускаю ее ладонь немного дольше необходимого. — Ты придешь к нам? Мама сказала, что ждет тебя.       Между строчек остается пресловутое: «Я жду тебя».       Она задумывается на секунду. Я улавливаю мгновение, разглядывая ее маленькое, с бледной, почти прозрачной кожей лицо, и обнаруживаю в этих острых чертах прежде незамеченные мною следы болезни.       Ей, должно быть, без разницы, кто ждет ее, ведь в конечном итоге не дождется никто.       — Я приду, — отвечает она негромко, через какое-то время шепотом добавляя: — Обязательно приду.

***

      Снег к Новому году так и не выпадает. Это оказывается первый Новый год без снега в моей жизни. Настроения нет. Утро тридцать первого выходит суматошным, мама с бабушкой суетятся на кухне, отец устанавливает елку, а меня гоняют то в магазин, то выкинуть мусор. И в этой суете я ощущаю какую-то неприятную и тоскливую мелодию бессмысленного ожидания. Праздник, кажется, существует только ради праздника. Вечером, часов в семь, когда все салатики готовы, а курица только поставлена в духовку, приходит она.       — Привет, — говорю я, не в состоянии отвести от нее взгляд. Она стоит передо мной в темно-алом платьице чуть ниже колена с красиво уложенными темными волосами и все с теми же искрящимися глазами цвета морской волны. Быстрым движением руки она убирает выпавшую из прически прядку за ухо, на раскрасневшихся от холода щеках ярче обычного проявляются смешные и милые веснушки.       — Чего замер, принц! — фыркает она, улыбаясь.       Весь вечер до одиннадцати вечера мы проводим вдвоем в моей комнате, смотря новогоднюю комедию по телевизору и разговаривая ни о чем. В какой-то момент она берет меня за руку, привлекая мое внимание.       — Время дарить подарки! — восклицает она, поднимая оставленный на моей кровати праздничный пакет, который принесла с собой. Я теряюсь на секунду, пытаясь вспомнить, куда я положил подарок для нее, она терпеливо ждет до тех пор, пока красиво упакованная продавцом коробочка не оказывается у меня в руках. — Вот!       Она протягивает мне пакет, а я передаю ей коробочку.       — Распакуй! Распакуй! — радостно пищит она, когда я вытаскиваю из пакета упакованный в блестящую обертку подарок, судя по весу и форме — книгу. Я поднимаю глаза на нее, и, к своему удивлению, вместо веселья замечаю на ее лице серьезность и чуткое внимание. Когда обертка оказывается на полу, я и правда держу в руках книгу.       — Сборник стихов… Пушкина, — читаю я на обложке, и, усмехаясь, смотрю на нее. Она заводит руки за спину и наклоняется ко мне.       — Будешь приобщаться к великому, друг мой, — лицо ее оказывается совсем близко к моему, и я ощущаю ее теплое дыхание на моей щеке. И мне кажется, что она сейчас поцелует меня, и сам я тянусь к ней.       — Пожалуйста, не забывай меня, — неожиданно говорит она, и я успеваю заметить в ее глазах тень смирения и безысходности, но в следующее мгновение она вспоминает о моем подарке и в глазах ее тут же появляется прежняя веселость. Я нервно дергаюсь в ее сторону, чувствуя волнение: я купил подарок в самый последний момент. Она аккуратно распаковывает коробку и вытаскивает из нее…       — Снежный шар, — говорит она, не отрывая взгляда от подарка. Сердце мое замирает.       — Нравится? — робко спрашиваю я.       И в следующую секунду она набрасывается на меня с объятиями.       — Большое… большое спасибо тебе, — говорит, уткнувшись носом в плечо, отчего голос ее звучит глухо.       — И тебе спасибо, — шепчу я ей в волосы, обнимая за талию. Сквозь приторный аромат духов я различаю неприятный запах лекарств и невольно сильнее сжимаю ее в своих руках.       — Задушишь, — кряхтит она, выскальзывая из моих объятий.       И на губах ее — счастливая и привычная мне улыбка. Она смотрит на снежный шар и трясет его в своей руке. Со дна поднимаются белые хлопья и начинают кружиться, создавая маленькую пургу. Она смеется и кричит звонко с надрывом: «Да будет снег!»       Потом нас зовет мама, и мы все вместе садимся за праздничный стол. Когда звенят куранты, и все загадывают желания, я крепко зажмуриваюсь и желаю: «Хочу, чтобы она всегда была рядом!». Под столом она слегка касается меня пальцами, а потом берет за руку. И этот жест получается у нее так же легко и естественно, как смех или искры в ее чистых глазах. И моя рука, держащая ее руку, кажется мне единственно верной непреложной истиной в этот момент. Я чувствую себя необычайно счастливым, и все мне видится правильным. Непозволительно идеальным. Мы выходим на улицу, когда в небо начинают запускать фейерверки, и в разноцветном свете огней глаза ее сверкают, как звезды.       Снега все еще нет.

***

      Мой личный рай заканчивается под утро, когда я нахожу ее на балконе нашей квартиры, рассказывающую стихи. Но вместо радостного стихотворения, которое я ожидаю услышать в такой замечательный день, моих ушей достигают совсем не радостные строчки.       — …не хочу, о други, умирать; я жить хочу, чтоб мыслить и страдать, — я вздыхаю и подхожу к ней, накидывая со спины плед.       — Тебе не стоит выходить раздетой на балкон, — укоряю ее я. Она резко оборачивается, и взгляд ее затравленно уставший; она, наконец, позволяет мне увидеть себя такой. Иллюзия распадается на куски. И реальность, сталкиваясь с мечтой, бьет в самое сердце. Вот она — настоящая. Испуганная, измученная, одинокая. И вот я — случайный прохожий, сыгравший роль чудесного спасителя. Ее эгоистичное решение разрушает меня до основания.       — Как давно? — спрашивает она как бы невзначай, как бы ни о чем.       — Давно, — вру я, глядя на небо. Она, недолго думая, опускает голову на мое плечо. Пусть думает, что смирился, пусть думает, что это мой собственный выбор. Потому что так оно и есть. — Это было почти очевидно. Ты же супер-грустная и стихи читаешь.       — Вот это выводы, — смеется она, и я в миллионный раз поражаюсь, как она умудряется смеяться так легко и задорно.       — Какой есть, — вздыхаю я, чувствуя под ногами бездну.       Она опускает голову, прижимаясь лбом к моим губам.       — Прости меня, — негромко говорит она.       — Спасибо, — отвечаю я ей.       И пока у нас есть время, я могу просто наслаждаться мгновением.

***

      Следующую неделю мы проводим вместе, почти не расставаясь. Мы гуляем, смотрим фильмы, ходим в магазин, учим стихи из подаренного ею сборника и глядим на то, как кружится снег в снежном шаре. Но она все еще ждет настоящего. А мне вовсе не хочется, чтобы он выпадал.       Я понимаю: дело не в снеге. Она уйдет, как только придет время.       И ее «мне жаль» эхом звучат в голове. Я хочу злиться и ненавидеть ее за тот эгоистичный поступок, когда она, зная обо всем, позвала меня, заговорила со мной. Но оказываюсь не способным на это. Винить ее не получается.       — Все в порядке, — говорю я. Она смотрит на меня своими незабываемыми глазами цвета моря, и в них отражается нечто, напоминающее надежду и скорбь.       — Я умираю. Врач говорил, что поздней осенью… Мне было одиноко… Я знаю, я поступила, как эгоистка… Мне просто хотелось дождаться снега, — все ее слова смазываются в неразборчивое бормотание. И я глажу ее по волосам, пока она, не стесняясь, громко и с надрывом плачет у меня на плече, как несмышлёный ребенок, размазывая по лицу сопли и слезы. — Пожалуйста, не забывай меня.       Но я лишь крепче сжимаю ее в своих объятиях. Нам никогда больше не встретиться, понимаю я.       В тот день, девятого января, мы расстаемся немного раньше обычного — исповедь истощила последние ее силы. Ночью на десятое спится плохо, меня мучают кошмары. Во снах кто-то кричит, что-то звенит и идет снег. Чужие крики отдаются эхом и превращаются в звон стекла. На снегу следы. Человека ушедшего мне не догнать.       Я просыпаюсь до рассвета, когда время едва переваливает за семь часов утра. И воспаленным, измученным кошмарами разумом понимаю все до того, как открываю опухшие глаза.       За окном идет первый снег. Настоящий, долгожданный первый снег. И весь мир вдруг превращается в снежную сказку. Я подхожу к окну: в свете еще не выключенных фонарей мир искрится таинственно-розовым цветом. На подоконнике тоскливо стоит забытый ею вчера снежный шар.       В этом прекрасном мире я остаюсь один, когда выпадает первый снег.