Солнца не будет в этих местах

Когда Салли впервые видит апартаменты Эдиссона, он хочет, чтобы это здание рухнуло. Дом-надгробие, дом-маяк с перегоревшими прожекторами, пять этажей в гнилое небо — пусть разойдётся трещинами, порезами по сырому кирпичу, лихорадочно дребезжа выбитыми стёклами и ржавыми гвоздями из вспоротых половиц. Этому дому так пойдёт быть руинами, впитавшими трупный запах. Пока они с отцом едут в лифте, Салли думает, что это здание каждым этажом хочет умыться в крови. Оно зовёт и молит, шифрует сигналы в перестукиваниях и в отголосках, в осколочном эхе и в скрежете ползущей вверх кабины. Это здание не в порядке, оно заражено и обречено, и Салли улыбается — здесь ему самое место. Комната 402, желтизна обоев, штрихи бликов по полу сквозь щели в жалюзи. Через стенку — скрытое за опечатанной дверью место убийства. Отец советует Салли пройтись и познакомиться с соседями. Салли хмурится под лицевым протезом, сомневаясь в затее, но не спорит и выходит в коридор, бросив взгляд на суетливо затёртые следы крови у порога соседней квартиры. Но большей части обитателей нет дела до причудливой маски новоприбывшего мальчишки — они видели вещи куда страшнее, они криво улыбаются и косят взгляды на стены, будто ждут, когда зараза воспалённого дома прорвётся через выцветшие обои. Приветливая Лиза проникается к Салли симпатией и отправляет его знакомиться с её сыном. Когда он уходит, она ещё полчаса с застывшей улыбкой натирает шваброй одно и то же место, будто пытается протереть пол насквозь. Сын Лизы отыскивается на подвальном этаже — в комнате, пропахшей красками и увешанной постерами музыкальных групп. Салли вежливо здоровается и настороженно ждёт привычных шокированных взглядов и издёвок. Но Ларри не напрягается ни с маски, ни с девчачьих хвостиков. Первая беседа начинается с дурацкой шутки про футболку и обрывается внезапной дискотекой под грохот разрывающего колонки метала. — Ты мне нравишься, Сал, ты классный, — искренне улыбается Ларри и даже не отводит глаза. — Тогда расскажешь, что случилось в комнате 403? — Я даже расскажу тебе, кто убийца. Здравый смысл подсказывает бежать от человека с таким секретом подальше. Но ничего здравого эти стены не позволяют, и Салли чувствует, что с ним сейчас творится лучшая встреча в его жизни. — Без доказательств мне никто не поверит, а для улик нужно проникнуть на место преступления. — Есть идеи? — Да, но мне понадобится твоя помощь. И ещё нам придётся обмануть полицейских. — Звучит рискованно. — Я пойму, если ты откажешься. — Не откажусь, я всё равно собирался туда пробраться. Лучшая встреча, определённо. Первый день на новом месте Салли проводит за раскрытием кровавого преступления, а вечером пьёт чай в комнате Ларри, разглядывает его рисунки и до слёз смеётся с ним над комедийным мультиком. Ещё не до конца отмытые от крови апартаменты засыпают безмятежным сном — не раскаиваются нисколько. Из квартиры Тодда никогда не выветривается сладковато-травянистый запах, здесь всегда светлее и ярче, чем в других комнатах, будто цветовая палитра входит в список особых коммунальных услуг и доступна только этой семье. Из гостиной доносятся какие-то мотивы для медитаций и расслабленный смех. Родители Тодда не боятся окружающих их стен и того, что за ними — у них свой синтетический мир на двоих, оберегаемый дурманящим спасительным туманом. Салли и Ларри пришли к соседу делать вместе математику — Тодд всегда может объяснить сложный материал и создаёт некое подобие дисциплины, потому что вдвоём хочется только дурачиться или скулить. А иногда всё вместе. Тодд отвлекается на пришедшее смс, смотрит невозмутимо в экран, но потянувшиеся вверх уголки губ тут же его выдают. Ларри заметное преображение без внимания не оставляет. — Нил написал что-то неприлично-милое? — С ч-чего ты взял, — Тодд наспех прячет телефон обратно в карман и нервно поправляет очки. Ларри ухмыляется своей догадливости. — Чел, у тебя на лице всё написано. Салли тактично не отрывается от тетрадных записей, лишь на секунду поднимая взгляд из-под протеза. Хэй, Ларри Джонсон, а слабо прочитать вот так же и меня? По апартаментам бродят призраки — Салли узнал об этом ещё в первый день и для надёжности завёл дружбу с одним из них. Безумие вальсирует вокруг него с малых лет, и лучшее, что он может сделать — пригласить на танец первым. Засыпать в здании с призраками не страшно, потому что своё воображение всё равно напугает сильнее. Тени могут кружить вокруг кровати, касаться ледяными ладонями лба, завывать над ухом или ради шутки водить по коже лезвиями — во сне же ждут вонзающиеся в лицо клыки, раздирающие и рвущие до кровавых ошмётков, залитые кровью больничные носилки, мокрые от крови бинты, кровавым лоскутом свисающая кожа, кровь во рту, кровь в гортани, кровь в лёгких-в тяжёлых-в горьких-в забитых пеплом, кровь-своя-кровь-чужая, кровь-кровь-кровь, собственное лицо улыбается кровавым ртом с залитого кровью асфальта, улыбается и даже смеётся, смеётся-смеётся-смеётся до слёзной истерики. Салли подскакивает на кровати с застрявшим в горле вскриком, застывает опутанным капиллярами глазом, впивается им в угол напротив, пока там не размажется по обоям темнота. Как наивно было когда-то надеяться излечиться в этих стенах от кошмаров. Он решается где-то с минуту и трясущейся рукой нашаривает в тумбочке рацию. Ларри отзывается на том конце хрипами помех. — Извини, что бужу, — виновато бубнит Салли, пропуская в голосе дрожь. — Просто я… — Приходи давай. Связь отключается, и Салли смотрит на затихшую рацию в недоумении. А потом с рваным выдохом роняет её на пол, обнимает себя за колени и жмурится до рези в глазах. — А что ещё тебе снится? — Ларри лежит на боку и накручивает на палец голубую прядь. — Ну, помимо сцен из прошлого и спецэффектов с кровищей? Салли шмыгает носом и перекатывается на спину, и Ларри грустно смотрит, как прядь выскальзывает из его руки. — На днях снилось, будто я нарисованный карандашом человечек, — Салли складывает руки на груди и прослеживает взглядом, как тянется по стене отблеск тусклого светильника. — О, человечек — это здорово. — Да, нарисованный человечек, и вокруг — тоже всё нарисованное такими дёргающимися штрихами, и клетки тетрадного листа ползут синеватыми венами. — Ну хоть нет крови. — Потом появляется карандаш, который дорисовывает мне какие-то детали одежды или косички. — Тебе кстати идут косички. — А потом карандаш со всей силы вонзается мне в грудь, — Салли сжимает сложенные руки в кулаки. — Протыкает грифелем и входит глубже, разрывая бумагу, и я опускаю глаза и наблюдаю, как из дыры хлещет чернильная жижа, — Салли вдавливает кулаки в грудь и смотрит прицельно в потолок. Ларри накрывает ладонью сведённые мелкой дрожью кулаки, молчит и осторожно оглаживает, расслабляя и успокаивая. Салли отрывает взгляд от потолка и поворачивает голову. — Тебе нужно снова заснуть, — Ларри тянет его за руки и разворачивает к себе. — Если опять приснится кошмар, я тебя сразу же разбужу. Салли не отвечает — смотрит недоверчивой синевой сквозь глазные прорези. Ларри убирает нависшие на маску волосы и невольно проводит рукой по искусственному лбу. — А спишь ты тоже в протезе? — Нет. — Ну так снимай тогда. Салли испуганно моргает и мысленно подбирает нужную интонацию, с которой он поинтересуется у Ларри, не идиот ли он. Ларри закатывает глаза. — Слушай, ну я же тебя уже видел. Чего ты боишься-то? Салли никогда не забудет — надо же было так трясти башкой, чтобы не заметить расстегнувшихся ремешков и чуть не сломать слетевшим протезом Ларри нос. А потом реветь, прикрываясь волосами и размазывая по изуродованному лицу слёзы, потому что дурацкий Ларри даже не подумал ужаснуться. Салли тяжело выдыхает и отворачивается, расправляется непослушными пальцами с застёжками и кладёт протез на прикроватную тумбочку, наспех завешивает лицо волосами и ложится обратно. Ларри хмурится и рукой зачёсывает назад мешающиеся пряди. Салли вздрагивает под прикосновением и таращит в неверии глаза. — Я в детстве всегда хреново спал, когда с температурой валялся, — Ларри на острую реакцию не обращает внимание и медленно ведёт рукой от лба к макушке. — Но когда мама гладила меня по голове, я засыпал, и мне не снилось ничего плохого. Салли не знает, что отвечать, не знает, как смотреть обнажённым лицом и не хотеть при этом сдохнуть, и от отчаяния вжимается щекой в подушку. — Выключи… — Салли злится на себя за надломанный голос и сглатывает колючий комок. — Свет выключи. Ларри приподнимается на локте и тянется рукой до светильника. Проехавшийся по тишине щелчок режет ухо, и видимыми остаются лишь слабые очертания. В темноте прикосновение возвращается, и Салли вновь проваливается в сон — в этот раз не кишащий кошмарами. Август в этом году решает взбеситься, накаляя термометры и пытаясь прожечь с обратной стороны небо, но сегодня делает передышку, и даже солнце тянет к асфальту лучи будто с осторожностью. Ларри сегодня семнадцать, и он уже так от себя устал, что не хочет даже праздновать, и вместо шумного торжества сбегает вместе с Салли в домик на дереве — здесь изоляция от мира и завеса от реальности, здесь не помнишь, что время уже успело отсчитать тебе очередной год, а ты не уверен даже, что вообще начинал жить. Идиллия выстраивается вокруг них неминуемо — Салли лежит на полу у Ларри под боком и неспешно перебирает гитарные струны, пока сам именинник экспериментирует с чернилами в своём скетчбуке, и даже тишина у них не бывает гнетущей, и места вроде полно, но лежать хочется почему-то именно рядом, а уж если не соприкасаться коленями, то можно и вовсе вызвать конец света. Вокруг творится хулиганский хаос из разбросанных фантиков, шоколадных обёрток и пакетов из-под чипсов, а среди мусора — капелькой аристократизма в сердце помойки — две расписанные чашки с допитым чаем. Теренс растрогался, говоря Ларри пожелания через дверь, а потом дрожащей бледной рукой протянул через дверное окошко каждому по чашке, расхваливая свой специальный летний рецепт прохладного чая. Травмированный затворник, знающий тысячи чайных секретов, но не знающий, куда сбежать от своего отражения в зеркале, с каждым днём всё меньше напоминающее человеческое. Салли знает, что от вечеринки всё равно не отделаться — вечером в апартаментах для Ларри готовят сюрприз из хлопушек и торта, на котором кремом напишут какой-нибудь дурацкий каламбур. Салли честно пообещал не проговариваться, а пока наслаждается полуденным покоем на двоих. За всё время Салли так и не разучился говорить “апартаменты” — назвать это здание уютным и тёплым “дом” просто не поворачивается язык. Ларри заносит перо над рисунком чёрно-белого города — ответственный момент, но Салли хочется дурашливо толкнуть Ларри коленкой. — Только бы не испортить сейчас ничего, — заклинает Ларри, но рука как назло дёргается, и перо выплёвывает на лист фонтан мелких брызг. — Да ну пиздец. Салли отыгрывает грустный мотив, чтобы разделить трагичный момент. — Чтоб я ещё раз рисовал тушью, — Ларри с досадой оглядывает запачканный рисунок и мельком смотрит на притихшего Салли. — Чё ты вот лыбишься там, у меня теперь горе вообще-то. Разоблачённый Салли приглушённо хихикает под маской и сочувственно разводит руками. Как понять по мальчику без лица, что он улыбается? Чёрт его знает, но Ларри вот как-то умудряется. Салли откладывает гитару и поднимается с пола, подползает к Ларри и усаживается рядом, склонив на его плечо голову. — Сделай брызги частью картины, — советует он, вблизи оценив масштаб неприятности. — Превратить свинство в искусство? — фыркает Ларри и машинально кладёт руку Салли на колено. — Добавь ещё брызг, как будто пошёл чернильный дождь. — Я не собирался рисовать ничего подобного. — В этом и суть — никто не ждал, что пойдёт чернильный дождь. Ларри задумчиво дёргает бахрому из прорези в штанине, вздыхает и поправляет брызги, обрисовывая их в летящие с неба капли. Салли отводит взгляд, чтобы не мешать, сонно моргает на сползшие с окна лучи, неторопливо подкрадывающиеся к запястьям. Ларри заканчивает с чернильным дождём, поднимает листок и отводит руку, оценивающе прищуриваясь. — А в этом даже что-то есть, — кивает он на рисунок и кладёт его в сторону, прижав по краям ластиками. — Пусть пока сохнет это позорище. Салли отмалчивается и водит пальцем по полу, обводя рифлёный узор, переползает со своего места и садится напротив Ларри, смотрит на него сосредоточенно и решительно. Ларри удивлённо приподнимает бровь. — Чего ты? Решительность сменяется смущением, и Салли нервно хватается за хвостики. — Можешь глаза закрыть? — он внутренне ёжится от неловкости ситуации, но отматывать назад уже поздно. — И не открывать, пока я не скажу? — А что, подарочки щас будут? — Были тебе уже утром подарочки. — Тогда я боюсь. — Я боюсь ещё сильнее, закрой ты глаза уже свои, бестолочь. Ларри пожимает плечом и послушно закрывает глаза. Салли дёргается от пронёсшихся по спине мурашек, жмурится и подползает ближе, замирая лицом к лицу, расстёгивает на затылке ремешок, сдвигает нижнюю часть маски и тянется к губам. В этом поцелуе всё ещё столько сомнений, отвращение к себе и десятки микроинфарктов в секунду — но хотелось уже просто до невыносимого. Салли отстраняется и отползает назад, прикидывая в голове, сколько сальто он успеет выкрутить, пока будет лететь из домика прочь. Но отправлять его в полёт пока не торопятся. — Да как-то и не страшно совсем, — усмехается Ларри, по-прежнему сидя неподвижно. — А вполне даже классно. — Ты можешь открыть уже глаза вообще-то, — Салли рад, что не может краснеть. — Не хочу, — упрямится Ларри, подставляет лицо и подзывает к себе рукой. — Давай ещё раз. Салли изумлённо таращится на протянутую руку и на довольно лыбящегося Ларри, мысленно шлёт всё к чертям и их обоих особенно и тянется снова навстречу. Ларри ловит его под локоть и притягивает к себе, чтобы точно не передумал и не сбежал. Салли падает в объятия, губами в губы и неизбежным в неизбежное — не сбежит и не спасётся уже никто. Салли замечает жуткое — время по-прежнему куда-то мчится, но его это больше не пугает. Через несколько дней оборвётся календарь, в датах пропишутся новые цифры, а Салли даже не считает уходящий год ничтожным. Салли не сказал бы, что ему хорошо, нет-нет, “в порядке” — это вообще не про него. Это будто в его комнате всегда висит готовая петля, но просто пока он в неё не лезет. Она задорно болтается и вертится, как музыка ветра с бубенчиками, иногда завораживает, а иногда раздражает, и Салли не знает точно, воспользуется ли ею когда-нибудь. Но и не снимет он её тоже никогда. Когда после школьной рождественской вечеринки они с Ларри вваливаются в апартаменты и пытаются отдышаться у почтовых ящиков, Салли понимает — ради таких моментов он пока и остаётся жить. — Слушай, ну я надеюсь, что директор не понял, кто через весь перекрёсток кричал ему про жопы, — обрывисто выговаривает Салли, запыхавшись после беготни, приваливается спиной к стене и стягивает с головы меховые наушники. — О да, очень сложно в двух придурках узнать нас, — ворчит рядом Ларри, расстёгивая куртку. — Да всё равно темно было. — Ты прям под фонарём стоял светился. — Да он не узнал меня по-любому. Ларри скептично оглядывает озорные голубые хвостики, наклоняется к Салли и постукивает по его маске. — Есть кто дома, алё? Салли прыскает и шлёпает его по руке — всё так по-дурацки и весело, хочется уже, чтобы включили фоном музыку и разрешили танцевать по этажу неуклюжий медляк. — Чёрт, ну почему это так смешно? — Ларри задирает голову, упираясь затылком в стену. — Ужасно просто, — соглашается Салли, прижимаясь к нему сбоку. — Я думал, у меня от смеха лицо порвётся. Если бы оно у меня было, хах! Салли хрюкает под маской и заваливается вбок, сползая по стене, но Ларри его ловит и подтягивает к себе, хохоча в ответ. — Мы Тодда потеряли, беда, — наигранно спохватывается он. — Мы ж должны были все вместе возвращаться. — Не переживай, я знаю, у кого он нашёлся. Будто почувствовав, обсуждаемый появляется на пороге, растрёпанный и шальной, кивает встречающим и гордо встряхивает небрежно повязанным шарфом. — О, а вот и бессовестный, — щурится на него Ларри. — Ты куда делся? — Да он с Нилом ещё с дискотеки сбежал, я всё видел! — Салли трясёт Ларри за рукав и хвастается тем, что краем глаза подсмотрел чужое бесстыдство. — Я же говорил уже, как мы рады за вас? — Все эти годы, — Тодд смеётся, не увиливает и не оправдывается. — Извините, ребят, но Нил меня просто с ума сводит. Какой-то кошмар. Какая ироничная фраза для человека, который закончит свои дни в стенах психушки. Тодд машет на прощание и уходит к себе. Чудесный мальчик, видевший рыдающего призрака в своей ванной и мутные взгляды родителей, которые после очередного своего путешествия по запретным вселенным не узнавали собственного сына, — и как только умудрился хоть немного побыть счастливым. Салли задумывается, насколько ему самому повезло встретить всех этих людей, благодаря которым сегодня на вечеринке ему хотелось улыбаться, а не выламывать из себя рёбра, но Ларри перебивает все мысли, берёт его за руку и тянет в сторону лифта, жмёт деловито кнопку и заходит в кабину, нажимает нужный этаж и кусает Салли за ухо. — Ну ты давай начни ещё меня раздевать прям тут, — Салли прикрывает покрасневшее ухо рукой. — Будто киношная парочка едет в пентхаус. А на самом деле едем вниз и вообще в подвал. — Мой подвал лучше всяких пентхаусов. — В твоём подвале не увидишь звёзд. — Увидим, если будем почаще принимать гостинцы от родителей Тодда. Двери лифта раскрываются в тёмный подвал, и Салли болезненно усмехается — как будто им нужна дурь после всего того, что они видели в этом доме. В этом доме люди вместо телешоу смотрят белый шум, а радиоволны ловят волчий вой. Этот дом стоит на костях и пускает кровь по водопроводным трубам, целует демонов битыми стёклами и смущённо прячет под обоями пиктограммы. Этот дом хочет сброситься с собственной крыши. Этому дому гореть бы живьём и трухой закашливаться в небо, которому никогда ни до чего нет дела. Этому дому стать бы моей могилой в первый же день переезда, но в подвале зачем-то нашёлся ты. В квартиру они заваливаются без страстных поцелуев и задирания ног в прихожей, но смешно спотыкаются об обувь и ржут друг другу в плечи, скидывают с себя куртки и пробираются до комнаты по темноте. В комнате Ларри включает настенную гирлянду и магнитофон, чтобы гремело чем-то надрывным и впивалось в обои и в кожу, и падает с Салли на кровать. Лизы дома нет — Салли уверен, что она сейчас с его отцом, и будет весело, если они и правда поженятся, и тогда они с Ларри станут ещё ближе, хотя, казалось бы, куда ещё ближе, когда вместе почти двадцать четыре на семь, когда понимание с полуслова или вовсе с тишины, когда доверие на кончиках пальцев и телом к телу, куда ближе, когда раздевают сами и каждый раз дрожащей рукой, когда целуют в шею и расплетают осторожно волосы, чтобы голубое-русалочье завораживающе разметалось по подушке. Когда нет уже одежды, остаётся последнее, что скрывает и мешает. Салли судорожно дышит в потолок, и Ларри осторожно поворачивает его голову, расстёгивает ремешки и снимает протез. Салли ловит зрачками перемигивания гирлянды, цепляет синеву синевой, смотрит неотрывно, пока цветные огни мажут по исполосованной коже. Ларри не сдерживает восхищение: — Ты охуенный, ты знаешь это? Салли усмехается кривым рассечённым ртом и вздрагивает, словив голыми плечами озноб. Если бы он не знал Ларри так давно, то подумал бы, что над ним издеваются. Но Ларри не так прост — он помимо слов делает всё возможное, чтобы именно таким Салли себя и чувствовал. Полегче, Джонсон, а то ещё поверим в то, что однажды мне будут не нужны таблетки. Ларри целует — изувеченный рот, расшитые рубцами щёки, перетянутый изогнутым крестом лоб, считывает губами переплетения шрамов и путает пальцы в разбросанных волосах. Салли глотает вспоротый огнями воздух, вцепляется в плечи и вжимает в себя, чтобы от иллюзорного-единого-целого хотелось захлёбываться криком. Звёзд нет на подвальном потолке, но они чувствуются стеклянной стружкой в горле. Салли просыпается первым, выпутывается из обнимающих его рук и садится на кровати. Зеркальная дверь шкафа швыряет в него утренним отражением — сгорбленные бледные плечи, гнездо на голове и горящий из-под спутанной чёлки сердитый глаз. Доброе-мы-опять-не-умерли-во-сне-утро. Ларри отлипает от подушки с сонным мычанием, поднимается с протяжным зевком и садится у Салли за спиной, кладя голову ему на плечо. С зеркала теперь смотрят целых два заросших и угрюмых отражения. — Ебать, ну и чудища мы с тобой, — поражается Ларри. Он косит взгляд на тумбочку — умиротворённо покачивающийся в воде стеклянный глаз приветственно глядит в ответ. — В старости у нас будут два стакана рядом стоять: в одном будет плавать твой глаз, в другом — моя челюсть. — Это ты так сейчас предлагаешь вместе встретить старость? — Ну слушай, если и доползать до немощного состояния, то только вдвоём. Салли готов уйти на пенсию под руку с Ларри хоть сейчас — даже расчёсываться бы не стал. Отражение напротив солидарно кивает и зевает, шебурша коленями под одеялом. — Пойду сделаю нам кофе, — Ларри чмокает Салли в плечо и встаёт с кровати. — Как в киношных утрах после совместной ночи. — Ты же знаешь, я не люблю кофе, — кривится ему вслед Салли. — А ещё я знаю, что ты любишь меня. Спорить бесполезно — никто в этой комнате всё равно не поверит. Салли морщится и плюхается обратно на кровать. И даже не хочет, чтобы обвалился потолок. До своих потрёпанных двадцати они доползают по очереди и на перебитых коленях — дальше будет только хуже. Салли вздрагивает, когда кончик кисточки проскальзывает по позвонкам. Ларри сердито сопит в спину и продолжает вырисовывать ветвь сакуры. — А вдруг решишь, что это твоё призвание, и пойдёшь разрисовывать голых пацанов? — беспокоится Салли и от безделья сковыривает с ногтя лак. — Ты мой единственный клиент, а если не будешь дёргаться, то будешь ещё и лучшим. Салли успокаивается и старается больше не мешать. Он даже поднял волосы, заколов их в пучок, и только одна выбившаяся прядь щекочет шею. Хочется теперь поговорить о беззаботном или даже о смешном, чтобы Ларри ругался, что из-за смеха не может ровно нарисовать лепесток. — Мне таблетки не помогают, — смешнее темы не придумаешь, да, Салли? — Точнее, не могу понять, мне лучше с ними или без них. — А разница есть? — Без таблеток — тревога, паника, кошмары, ну то есть мой любимый набор. А после таблеток — апатия и вселенская бессмысленность. Кончик кисточки замирает на правой лопатке, выжидает пару секунд и снова порхает — наверное, именно так осязается бессилие. — С таблетками всё же лучше, я думаю? — Ларри и сам на себя злится, что ничем не может помочь. — Хотя бы какая-то иллюзия покоя. — Да не особо спокойно, когда тебя изнутри будто что-то медленно выедает, — Салли хочет пожать плечами, но вовремя замирает, услышав предупредительное шипение. — У паники хотя бы есть шанс прикончить меня быстро — во время приступа я могу выпрыгнуть в окно. — Давай ты, нахрен, не будешь это делать, ладно? — Как хочешь, уговорил. — Благодарю. Ты мог бы и сразу сказать, что просто собираешься уйти первым. Ларри заканчивает сакуру, откладывает кисти и обводит пальцем один из цветков, стараясь не задеть сам рисунок. — Развернись передом теперь, — велит он, отодвигая подальше краски. — Только аккуратно, не снеси мне тут задницей всё. Салли молча пересаживается, расправляет затёкшие плечи и предупреждает: — Если ты нарисуешь мне хуи на протезе, я придушу тебя твоими же волосами. — Я едва сдерживаюсь, если честно. Салли подозрительно прищуривается, и Ларри рисует ему под ключицей маленького кита. — Меня не покидает предчувствие, что с нами случится что-то ужасное, Сал, — признаётся он, не поднимая глаза. — О, у тебя тоже? Как давно? — Со дня нашего знакомства. Салли не сомневается до сих пор — их встреча была лучшая. А ещё неправильная и безнадёжная до скулежа. Но поломанные сходятся не только ради исцеления — в спаянной обречённости тоже есть свой спасительный смысл. И хоть и с перебоями, но всё же ещё дышится, и под ключицей проплывает поющий космический кит. — Скоро Эш возвращается, — вспоминает Ларри, подрисовывая под китом звёзды. — Странно так от этой мысли. — Не всех спасают большие города. Большие города не всегда встречают большими возможностями — иногда это всего лишь бесконечный гул в висках, удушье многоэтажек и одиночество в потоке фар. — Тебе в школе нравилась Эш, так ведь? — неожиданно спрашивает Ларри. — Эш хорошая. — М-м. — Очень хорошая. — М-м-м. — Да ни черта не “м-м-м”, — Салли устало роняет голову Ларри на плечо, утыкается маской в изгиб его шеи и ждёт, когда отпустит это нахлынувшее тоскливое-воющее. Никто из них не ответит, когда полегчает — нечего сказать, если и сам не знаешь. Но Ларри пока рядом, и планировать выход в окно нет смысла — в последний момент он всё равно схватит за руку. Он берёт за руки и сейчас, скользит пальцами вверх и очерчивает сплетения вен на сгибе локтя, ведёт выше невесомыми касаниями до хрупких плеч. — Я бы тебя обнял, но тогда рисунок сотрётся. — Хорошо, но обязательно обними, когда высохнет. — Договорились. Салли закрывает глаза и вслушивается в мнимое затишье на грани прикосновений и темноты. Что бы нам там ни предчувствовалось — пообещай мне, что мы уцелеем. И никто даже не бросится с окна. В тот день Ларри говорит, что надвигается буря. Салли поддержал бы его мрачное настроение солидарным тяжёлым вздохом, таинственно с ним бы переглянулся и позвал бы на крышу ловить волосами ветер перемен. Да только тучи и правда сгущаются, с утра всё валится из рук, и что-то ноющее скребётся с обратной стороны грудной клетки. Что-то копилось, нарастало и выжидало, и теперь оно караулит за углом и готовится накинуться, стоит только отвести в сторону взгляд, и что-то расползается под веками, под кожей, под обоями, и даже призраки спасаются бегством. Салли хочет остаться с Ларри, но тот гонит его встретиться с Эш и машет рукой на коробки, показывая, что ему есть чем заняться. Ларри собирает вещи, после переезда он будет жить с Салли, Тоддом и Нилом. Две парочки из четырёх придурков под одной крышей — готовый сюжет для ситкома. Салли успокаивает себя, что плохой день просто нужно переждать, да и Эш зовёт прокатиться до озера — все мысли вышибает скоростью и встречным ветром. Озеро дремлет в тумане — беззвучное и безмятежное, чтобы не тревожить утопленников. Эш убирает за ухо подстриженные волосы и рассказывает о том, как не плакала на похоронах бабушки. — Вот такой я бездушный монстр, — отсмеивается она и кусает ногти — привычка, от которой она так и не смогла избавиться. — А ведь я никогда не видел, чтобы ты плакала, — подмечает Салли, всматриваясь в мёртвую водную гладь. "Бездушный монстр" не знает, сколько слёз ещё предстоит выплакать. У Эш сейчас есть лишь брошенное художественное училище и разочарование в мечте, а будущее такое же туманное, как размытые очертания гор перед глазами. Ей повезёт остаться единственной выжившей — но живой она уже вряд ли когда-нибудь будет. — Я ни о чём не жалею, — Эш неловко улыбается и убеждает скорее саму себя. Ты будешь жалеть всю свою жизнь, что на суде выбрала не ту сторону и до последнего не верила, будешь жалеть, что ехала недостаточно быстро, будешь жалеть, что байк по пути не перевернулся и не размазал тебя по асфальту. И всё-таки на озере хорошо. Здесь время застывает в мутных отражениях, вода не вздрагивает даже от брошенных камней, и остальной мир теряется за выцветшими холмами. Салли обещает себе, что обязательно придёт сюда с Ларри. Не знает только, захотят ли они оба вернуться обратно. — Всё будет хорошо, Салли, — Эш накрывает его руку своей и ободряюще сжимает. — У всех нас. А потом она предлагает Салли докричаться до неба, чтобы ему стало легче. И сама кричит громче него. Не проси помощи у неба, Эш, — оно вовремя от нас открестилось и теперь всегда будет непричастным. Когда Салли читает смс от Ларри, он думает, что у Ларри идиотские шутки. Когда Салли звонит Ларри, он до судороги в кулаке хочет его ударить. На первом гудке он держит наготове ругательства. На втором гудке он нервно отстукивает по полу подошвой кроссовка. На третьем гудке у него холодеют пальцы. На четвёртом гудке он почти взмаливается и как никогда хочет услышать голос этого дурачины. На пятом гудке у него кружится голова, и в затылок будто влетает граната, стирая звуки пульсирующей взрывной волной. Когда Салли бежит через дождь к их домику на дереве, он представляет, как накинется на ублюдочного Ларри с кулаками, как потом сам же с рыданиями полезет обнимать, а этот мудак ещё будет целовать его разодранные костяшки. Он не верит до последнего, отгоняет и про себя отшучивается, ну ей богу, самоубийство в разгар грозы, запугивания предчувствием и тоскливые прощальные взгляды — ты ещё предсмертную записку оставь, где пишешь о том, как меня любишь. Когда Салли трясущимися руками разворачивает эту блядскую бумажку, ему хочется смеяться. И выть до хрипа, и заново содрать с себя лицо. «лучшее, что со мной случалось» «люблю и всегда буду любить» «встретимся на другой стороне» Салли комкает в руке записку и падает коленями в ледяную грязь — самые идиотские шутки оказываются у вселенной. Он воет так, как не выли призраки в заколоченных комнатах его проклятого дома. Салли слушает размеренное капание с окровавленного ножа и смотрит остекленевшим взглядом в камеру слежения. В апартаментах непривычно тихо, и вряд ли в этих стенах вновь зазвучат голоса жильцов. Реальность подрагивает у зрачка рябью старой киноплёнки, гудит в висках и обнимает затянувшимся кошмаром, из которого никто не разбудит, встряхнув за плечи. По окнам скользят приближающиеся огни — как маяки, прорывающиеся сигналами из другой стороны. Лучше бы тебе меня на ней дождаться, ублюдок. Вакуум раскалывают траурные завывания сирен — Салли бесконечно плевать.