Постельный рок-н-ролл

      Финну видится все мутно-блеклым и муторным. Ему хочется блевать, и самую малость, плакать. Пальцы дрожат мелко, как морось на стекле его окна — нового, между прочим, панорамного, если что — и подрагивают.       Милли сидит на подоконнике и курит. Тонкие, пахучие, женственные (женские) сигареты. Финну этот запах въедается в голову, в самую кору его больного пропитого-проторченного мозга. Даже если в толпе людей мелькнет краешек этого аромата, Финн как сумасшедший будет искать ее глазами, искать без устали.       Мда, сложно же ему будет. Без нее.       В голове гудит что-то, он не знает, что. Наверное это то самое, великое и могучее Осознание, о котором ему так часто говорили все вокруг, говорили уныло и настойчиво.       Финн Осознал сейчас, что она пришла в последний раз.       У Милли взгляд тяжелый, как у врача, оглашающего смертельный диагноз; как у матери, глядящей на гроб с единственным сыном; как у… как… Финн не может думать: все плывет и размазывается, включая его собственные мысли.       Милли оставляет отпечатки красной помады на фильтрах тоненьких, как палочки, как ножки у кузнечика. Финн не понимает, не умеет затягиваться этими сигаретами, это сложно. Проще зажимать зубами косяк, проще любовно обхватывать губами Винстон, проще прикладываться к бутылке дорогого вискаря, проще… проще…       «Ты просто не хочешь брать ответственность за реальность, которую так усердно ломаешь.»       Милли молчит — но лучше бы кричала.       «Когда ты уже повзрослеешь?»       Когда она кричит, это не так больно, не так погано, можно пропускать мимо ушей.       «Финн, это невыносимо, сколько можно уже?!»       Но когда она молчит, и кругом лишь тишина, и он в оцепенении, ему приходится слушать ее мысли в этой громогласной тишине.       Финну не нравится это, хочется потянуться за колонками и забить себе уши настоящей, настоящей тишиной, не от этого повесившегося молчания.       Милли смотрит устало, исподлобья, тушит бычки в красивой дорогущей пепельнице одним нажатием, сплевывает туда же: горько и обреченно.       Финн может только наблюдать, плавиться под ее взглядом, развалившись на полу у дивана и не в силах хоть что-то сказать.       Он так обдолбан, Боже. Если бы знать, что она придет прощаться именно сегодня, если бы знать…       Вся его жалкая жизнь это бесконечные «что, если?». Что, если бы он не начал пить и долбить, что, если бы он не разочаровал в себе самых близких, что, если бы он не пошел работать на Нетфликс и не прознал, как это, быть взрослым ребенком. Что, если?       Милли бы счастлива была сейчас, вот что. Она бы не сидела в твоей пропахшей дурью квартирке — дорогой, вообще-то, в хорошем районе, между прочим — она бы сейчас играла с сестренкой, зависала с очередным парнем-однодневкой, она бы тебя не знала.       Финну интересно, а судьба уже давно разыграла все карты, кинула эти кости? Он бы все равно был пропащим человеком, который умеет только причинять боль? Если да, то нахуй эту жизнь, он на такое, блять, не подписывался.       Финн фокусирует взгляд еле-еле, он обездвижен и замерз, совсем нет воли встать. Милли соскальзывает с подоконника легко, она кажется ему богиней из пены и щелочи, воспаленный мозг выхватывает только ее бесконечную красоту: впалые щеки, смуглую кожу, сверкающие глаза и копну непослушных — родных, не этих нарощенных пластиковых локонов — волос.       Она такая родная, и она совсем рядом, только протянуть руку. Но он не может.       Он хочет, чтобы Милли дала сейчас слабину, чтобы присела на этот диван, как и сотни раз до этого, перебирала ему спутанные волосы и пела. Она делала так всегда, когда приходила по его пьяному зову, всегда.       Касалась прохладными пальцами его горячечного лба, плакала, роняла свои кукольные слезки на его ресницы.       Милли стоит перед ним, сжимает-разжимает кулаки — Финн мажет взглядом едва, он не может, он просто не может.       Милли пришла попрощаться ведь, она не может уйти просто так. Нет, Финн, может, она не ты, и никогда тобой не будет, и слава, блять, Богу Господу, если он существует, конечно.       Финн вдруг думает, что Милли — человек. Она стоит перед ним живая, красивая, как божество, и такая же недосягаемая, но она человек, это точно. Она кричит, как человек, она дышит, как человек, она плачет и хлюпает носом, и тогда у нее течет тушь и мажется по фарфорово-ровным щекам. Он не видел людей никогда, только копии-копии-копии, которым было что-то нужно от него.       Милли кроме тепла и не нужно ничего, она человек, стояла перед ним, расстроенная и разочарованная. Она видела в нем человека? Финн смеется пьяно. Нет, она видела сейчас в нем жалкое существо, которое не может даже встать на свои человекоподобные ноги.       Милли вздыхает оглушающе-громко. Садится рядом и берет его бедовую голову на колени свои божеские, как щедро. Он должен причаститься сейчас? Он бы с радостью рассказал о грехах, если бы были силы ворочать израненный лишними словами язык.       Милли перебирает его кудри и Финн уплывает, его укачивает на волнах спокойствия. Она начинает петь, и он думает, что голос у нее какой-то хриплый, как от долгих слез. Милли поет ему несколько ничего не значащих песен, но потом. Потом она замолкает ненадолго, она будто пытается запомнить все так, как есть сейчас, даже пальцы замирают.       В этот момент Финна будто накрывает снова: в подернутом дымкой сознании пролетают тысячи его проваленных обещаний, сотни его проебов. И среди всего — Милли. Как главная его ошибка. Ошибкой было подпускать к себе человека, из плоти, из крови, сотканного из эмоций.       Финну бы сейчас открыть уже рот, и сказать ей хотя бы «прости», и он уже почти смог, но Милли запела. Прерывать Бога кажется чем-то кощунственным.       В холодном и мрачном декабре, я ушёл в дождь, я простоял возле железной дороги всю ночь.       Финн чувствует — вот оно. Прощание. Она прощается. Он наконец-то напрягает свою висящую безвольной плетью руку, трясущуюся, просящую и жалкую. Накрывает ее маленькую ладошку в черных кудрях и сдавливает слегка — Милли запинается.       В серое декабрьское утро я решил покинуть дом. Сел на поезд в никуда, что мчится вдаль, мчится вдаль.       Она берет его за руку, за его ледяные пальцы. Ее рука до одури горячая, хочется с криком отнять ее, как от раскаленного чайника.       За много тысяч миль, когда Луна вышла к звездам, я грезил о тех днях –о днях былых, днях былых…       Финн грезит о былых днях, греется пока может. Она улыбалась часто раньше, смеялась до боли в диафрагме, а теперь она плачет над их сплетенными пальцами, пока хрипло выводит их личную песню прощания.       В ночи зовут морские ветры, и город, что вдалеке, зовёт. Вскоре море скроет тьма. Настала ночь, и морские ветры зовут, морские ветры зовут, морские ветры зовут.       Она не придет больше, потому что ей осточертело возвращаться к наркоману. Раньше она приходила к человеку. Больше его нет. Парень, что жил здесь раньше, был мил и обаятелен, но сейчас он лишь скопище мерзости. Не человек больше, о нет. Слишком громкое слово для него, пропойцы горького и торчка жалкого.       За десять тысяч миль, когда Луна вышла к звездам, я грезил о тех днях — о днях былых…       Пока ему везет, пока он успевает проспаться перед съемками, пока у него есть и деньги и слава. И Милли осталась бы с ним, будь она пустышкой-бабочкой, легкой на подъем, падкой на громкие имена. Но Милли человек. А человеку, как известно, нужен человек.       Я слышал так много историй от своих друзей о том, как они мечтали. И потому у меня нет иллюзий, я уплываю, уплываю…       Даже прощается она сейчас не с ним нынешним, она скорбит, у нее горе, умер че-ло-век. Финну легко и весело пока что, пока она еще тут, бесплатное доказательство его человечности и жизни. Уйдет и пропадет иллюзия, он забьется в немой истерике, недвижимой.       В ночи зовут морские ветры, и город, что вдалеке, зовёт. Вскоре море скроет тьма. Настала ночь, и морские ветры зовут, морские ветры зовут, морские ветры зовут… Морские ветры зовут…       Он бы написал про это песню, про прощания, про алкоголь, про таблетки. Он бы написал, если бы у него мог родиться живой текст. Но они все мертворожденные, бездыханные все, жалкие трупики его мыслей. Как хорошо, что он может зарабатывать своей пустой жалкой оболочкой, как хорошо. Когда ты пустой — даже играть не нужно, ты меряешь маски, тебе плевать.       Пальцы мокрые, соленые, Милли плакала и пела, она живая и он за нее рад.       Милли встает неохотно будто, точно через силу. Финн легко представляет щупальца черные и сочащиеся смертью, которые она отрывает от себя, чтобы его покинуть. На сей раз навсегда. Может, они свидятся на съемках или премиях — Голливуд маленький, как деревня — но они никогда не сядут рядом так.        Целует его в холодный лоб — как покойника, как покойника, которым он и является, Милли была сегодня на похоронах — и выходит из комнаты.       Он закрывает глаза, пытается остановить время, ведь он под кайфом и все возможно. Но даже смазанность реальности и слабость в теле не заглушит грохочущий рокот закрывающейся двери.       И тогда Финн смеется в голос, наконец-то тело слушается его, слушается, он бьет себя по дурной пропащей голове кулаками, и смеется.       Хохот булькает в его горле, как рвота, пальцы немые вцепляются в корни волос, но он будто не чувствует ничего. Ничего не чувствует.       Потому что покойники ничего не чувствуют.       Телефон звонит. Он дает себе мгновение понадеяться, что то Милли, что она вернется.       Но это менеджер, съемки завтра, ты готов, Финн?       Всегда готов, конечно готов. Ложь легко срывается с языка, предельно легко, почти непростительно.       Финн откидывает трубку и тянется к таблеткам.       Он мертв и она ушла. Самое время пустить под откос последнее, что осталось — свою жалкую глупую карьеру. Засыпает с надеждой не проснуться.       Но утро наступает, в два часа дня, с сотней пропущенных по работе, и ни одного — от нее.       … Финну видится все мутно-блеклым и муторным. Ему хочется плакать, и самую малость, блевать. Пальцы дрожат мелко, как морось на стекле его окна — нового, между прочим, панорамного, если что — и подрагивают.       Человеку нужен человек. А что нужно мертвецу?