Постельный рок-н-ролл

      У каждого человека должно быть хобби, дабы не сойти с ума от скуки. Финн не исключение. Помимо музыки, настольного тенниса и видеоигр в его досуге появляется наркота. Под «новым хобби» он пишет целых две песни, одна из которых на три недели удерживается в двадцатке Биллборд-100, а это, судя по искрящимся глазам менеджера и довольного, как стадо слонов, Малкольма, дорогого стоит. И совсем необязательно делиться своим хобби с остальными — Финн вообще не из тех, кто выставляет личное напоказ.       Со временем, в его досуг вплетается искрящимся проводом еще и Милли, и разделяет жизнь на до и после. Впрочем, если без лишней драмы, — ему всегда казалось, что она была рядом перманентно: на премиях, на экране, на рисунках и видео фанатов. Милли свалилась ему на голову и жвачкой намертво прилипла к голове, да так, что отодрать уже невозможно. Слишком глубоко, до боли, ушли корни в голову, в самый мозг.       Немногий плюс их отношений в том, что Милли, будто действительно эдакая принцесса Баблгам, тянулась и подстраивалась под него: по интересам, по ролям, во время интервью — когда они безуспешно пародировали Леннона и Оно, завернувшись в стеганые пледы, подаренные мамой Финна. По вопросу травки тоже, хотя тут Милли была жуткой привередой и строила из себя ярого борца за ЗОЖ. И, разумеется, в постели. В конечном счёте Финн неожиданно для самого себя обнаруживает, что спать с ней везде, в чем угодно, как угодно и под каким угодно состоянием — тоже, в общем-то, отличное хобби.       Милли носится по номеру отеля, спешно сгребая в сумку все, что попадется: крема, помады, украшения и бог весть ещё что. Женская сумочка — потемки. Финн наблюдает за ней с дивана. Ему нравится видеть Милли злой и расстроенной — в такие моменты она являет себя-настоящую, а не набившую оскомину маску милой Элевен.       А ещё она просто пиздец какая горячая, когда разъярена.       — Миллс, ты зарядку уронила, — лениво подсказывает ей, указывая рукой на пол.       Милли замирает, вытянувшись на каблуках; глаза мечут молнии, а губы недовольно искривлены. Прелесть. Финн бы сфотографировал, но он занят (накурен), а телефон то ли в кармане куртки забыл, то ли вовсе утопил в туалете.       — Ничего подобного, я сотню раз проверила! — фыркает Милли, но наклоняется к полу, специально повернувшись к нему задом.       Финн косит глаза на обтянутые темно-синими лосинами ноги наклонившейся девушки. Не то чтобы нечто подобное могло легко его возбудить — он не был тем, кто теряет голову с любого изгиба женского тела или оголенного участка кожи. Просто Милли знает себе цену: у неё идеальная стройная фигура, до восхищения, граничащего с завистью, и она знает, как обращаться со своей красотой. Милли работала над своим телом, часами пропадая в спортзале, ходила на танцы и гимнастику, иногда для ролей, а иногда для себя. Она эстетически красива. Великолепная картина, Галатея без Пигмалиона. А Финн наблюдать и воспевать красивое весьма и весьма любил.       — Говорила же, проверила, — она взмахивает копной тёмных волос, сдавленно матерится, доставая звенящий телефон. — Я уже иду, иду!.. Сажусь в такси, Господи, я вот через пять минут уже буду рядом!..       Финн смеётся и кричит:       — Она врет! Она только что проснулась и домогается меня! Милли, что ты творишь, вытащи руку из моих трусов! На помощь!       Милли краснеет, бледнеет и тараторит в смартфон сбивчивые оправдания. Финн слышит чужой смех по ту сторону и смеётся вместе с незнакомцем, запрокинув голову и по привычке потирая кончик носа.       Просто пусть она ещё немного позлится. Злить ее тоже хобби, ничуть не худшее. Нервы за нервы. Тогда они будут квиты.       — Ты!.. — Милли грозно взирает на него, убирая телефон. — Какой же ты ребенок! Я же разговаривала с редактором «Glamour»!       — О нет, с самим редактором «Glamour», — вздыхает Финн и дурашливо прикладывает руку ко лбу. — Теперь ничего не остается, кроме как пойти и повеситься.       Милли цокает языком и семенит в узких туфельках мимо него, но Финн ловко подрывается с места, обхватывает ее длинными руками и падает вместе с Милли на диван. Она визжит от неожиданности и роняет сумку.       — Отпусти! Сейчас же отпусти меня, кретин! Я опаздываю, — хрипит Милли, весьма яро ерзая задом по его ширинке. Это почти больно, но Финну плевать.       — Даже не поцелуешь на прощание? — игриво спрашивает, а она в ответ злобно шипит. Отчаянно вырывается из объятий.       — Ты тощий, а руки как две палки! Откуда в тебе столько сил? Ты траву с допингом куришь? — фырчит, как котенок, Милли, отчего он смеется в голос.       — Все дело в желании, Миллс. Когда я чего-то хочу, становлюсь сильнее Супермена, — Финн абсолютно бесстыдно лезет рукой под ее тонкую майку, нащупывая хлопковый лифчик.       — Отпусти, я серьезно.       — Заставь.       — Да ты идиот, Финн! — восклицает Милли, яростно извиваясь всем телом, и ойкает, когда ее щипают за живот. — Хватит! У меня съемки в три, не успею — сожрут без соли. Я и так еле отмылась после истории на «Эмми».       Финн хихикает из-за наплыва воспоминаний: на «Эмми» Милли жутко напилась и лезла обниматься со всеми знакомыми и незнакомыми, а объявляя победителя одной из номинаций на сцене, сильно шаталась и материлась. Финна не было на церемонии, но он следил за прямой трансляцией в Инстаграм. Он смеялся до колик. Он обожал видеть, как Милли показывает на людях настоящее лицо.       — Какая разница? Нас и так мешают с дерьмом двадцать четыре на семь. Одной статьей больше, одной меньше.       — Ну, мне есть разница! — грубит она. — Отпусти!       — Неа.       — Финн!       — Я за него.       Он глупо смеется, сжимая худенькую маленькую девушку. Несмотря на хрупкую фигурку, Милли была сильной и крепко зарядила ему локтем в бок. Финн только поморщился и чуть разжал объятья, чем она непременно воспользовалась и отодвинулась, но с его колен не слезла. Растрепанная и красная от злости, она шипит сквозь зубы:       — Я тебя ненавижу.       — Я тебя тоже.       Финн кладет лохматую голову ей на плечо и прикрывает глаза: как же хорошо. Обычно начинала ссору Милли, подпитываясь его эмоциями, его болью, как вампиреныш, после чего убегала с довольной сытой мордашкой куда глаза глядят. Настала его очередь. И как оказалось, выводить человека из себя и впрямь весело, даже успокаивает.       Милли перестает извиваться, лишь слегка ерзает вперед-назад по ширинке, определенно чувствуя стояк. Она хмыкает, краснея, как маленькая. И это очаровательно. Этот румянец — ностальгия по временам детства и первым съемкам в «Странных делах».       Когда Милли еще не желала стремительно повзрослеть. Когда Финн не был так зол на нее и себя. Когда все было просто, глупо и волшебно.       Он обхватывает ее талию одной рукой, второй убирая волны каштановых волос с шеи. Финн целует мягкую персиковую кожу, почти неощутимо, сухими губами. Перед глазами по-прежнему плывет гостиничный номер, но зато мозг затуманило легкостью и она скрыла лишние мысли. Есть только Милли — хуже, кажется, любого наркотика.       — Значит, не отпустишь?       — Ну-у, — Финн поджимает губы, напуская на себя задумчивый вид, — разве что очень хорошо попросишь.       Милли возмущенно трясет головой, отчего темные пряди бьют его по лицу. В ответ Финн вжимает длинные пальцы в худые бока, ощущая напряженные мышцы; Милли ойкает и приподнимается, но ей не позволяют — опрокидывают на диван, тут же нависая сверху.       Финн не дает ругательству сорваться с губ — кусает их, не целует, почти не чувствуя, как маленькие ладони пихают то в грудь, то в плечи. Милли не больно от поцелуев, но она всем видом показывает, как сильно ее бесит происходящее: и губы его сухие, и запах травки, и выходки дурацкие. Потому что в такие моменты она не может его контролировать, и это выводит, раздражает, пугает ее.       — Что там с редактором «Glamour»? — Финн спрашивает тихо-тихо. Чмокает кончик носа, улыбается тому, как она сморщилась.       — Я скажу ему, что ты — тиран. Что ты абьюзер и подонок, Вулфард.       — Что ж, это будет первое честное интервью, — пожимает плечами Финн и смеется. У него странный юмор, за который раньше Милли дразнила его. Теперь они понимают друг друга с полуслова и вдвоем стирают границы между «странным» и «нормальным».       Милли вздыхает, ощутив руку под майкой. Ей не нравится вот так — на диване, с бардаком вокруг, растрепанной и злой. Она любит чтоб как в дамских романах: кровать с балдахином, розы и вино, долгая прелюдия. Но сегодня правила диктует Финн — по своему, по странному, совсем не умея доминировать, но стараясь насладиться своим хобби по праву победителя.       Она оглядывает его снизу вверх: Финн тощий и болезненно-бледный, с россыпью веснушек на плечах и лице, с белесыми шрамами на запястьях. Он совсем не похож на бывших Милли, которые все как один: загорелые спортсмены с обложки модных журналов. Но ни к одному из них Милли не чувствовала подобного: желание схватить крепче, забраться под кожу, глубоко в сердце, и никого не впускать на свою территорию. Милли предъявила на Финна права еще тогда, в детстве, поцеловавшись на съемках в первый раз, и ей придется быть в ответе за того, кого приручила — даже если он не идеал с обложки и немного (совсем капельку!) сумасшедший.       — Мне звонят, — она поворачивает голову в сторону упавшего телефона. Тот дрожал и мерцал экраном, сообщая о звонке.       — Ты сменила рингтон, — шепчет Финн между поцелуями. — О-о, «Afraid to drink». Я польщен, честно.       Милли, наконец, отвечает на поцелуй, игнорируя звонок. Не отрываясь от поцелуя, откидывает туфли на пол, босыми ступнями скользя по дивану. Руками притягивает за худые плечи ближе, позволяя ему навалиться на себя всем весом (впрочем, было бы чему наваливаться). Его немного неуклюжие, медленные движения отдаются мурашками по телу, а Финн довольно подается навстречу, чувствуя ее теплую ладонь на коже живота. Милли непривычно нежно водит рукой, слегка щекоча, царапает пуговицу на брюках. Финн убирает ее руку, после чего стягивает с Милли лосины.       — Не верю, что говорю это, но давай поторопимся, — смущенно выглядывая из-под копны волос, просит она. — Я действительно должна быть в редакции уже как минут десять.       — Ничего не могу обещать, — он улыбается по-мальчишески беспечно, смахивая прядь волос со лба. Кладет подбородок на ее живот, расположившись между ног, потом целует чуть выше пупка. Там находился шрам от лезвия — один из рубцов их безумных приключений под трипами.       — Больше никогда не будем надираться в ванной, — задумчиво говорит Финн, разглядывая шрам.       — Это была твоя идея.       — Всегда лучше сделать это, когда рядом есть вода и унитаз, — он рассказывает как о походе в кино и вновь пожимает плечами — «неважно, подумаешь». — Сними майку, Миллс.       Милли садится на диване, стягивает майку через голову. Ее лифчик летит следом на пол. Финн роняет ее обратно на спину и хватает за запястья; фиксирует их над ее головой, вминаясь смазанным поцелуем в губы. Милли подавляет желание закатить глаза: ну кто так целуется! Разве что подростки, нетерпеливые от гормонов и совершенно неопытные. Какой же ты ребенок, Финн.       Хотя он мог бы сделать так, как ей нравится: нежно, чувственно и идеально. Заниматься любовью, а не войной. Но не хочет. И не будет. Это не ее игра.       — Твоя очередь, — выдыхает ему в рот Милли, ловко извернувшись и упершись ладонью в ширинку. Финн смеется:       — Что за акробатические трюки, мадам?       — Нечестно, когда только один из нас голый.       — Нечестно обвинять в нечестности других, когда сама играешь не по правилам, — он качает головой, а Милли закатывает глаза:       — Ну и херню же ты сейчас сказал!       — Я накурен, имею право.       Они целуются крепко, глубоко, обнимаются также — боясь, что вот-вот, и растают в воздухе. Это болезненная необходимость чувствовать друг друга, которая, они знают, однажды убьет их, но ничего делать с ней не будут; Финн старается вместить в движения и поцелуи все, что чувствует: обиду, злость, насмешку и всепоглощающее «ничего», вызванное травкой. Любовь тоже, конечно. Он надеется на ту же отдачу. Но Милли предпочитает забирать, а не отдавать, и она отворачивается, подставляя загорелую шею под чужие губы.       Финн отдается ей самозабвенно, как умеет лучше всего.       Поцелуи быстро перемещаются ниже, на ключицы, на грудь, задевают твердые соски, скользят к плоскому животу. Милли пытается выдернуть руки из его хватки и толкнуть кудрявую голову еще ниже, но не получается.       — Отпусти меня.       Финн игнорирует, рассматривая ее. С чего начать? Глаза разбегаются: шея, плечи, грудь, талия. Милли перед ним как великолепное художественное полотно, с которым можно сделать все, что пожелаешь. Внутри него всегда жил маленький вандал.       — Я тороплюсь, — она бьет его коленкой и тут же получает в ответ укус под левой грудью. Шипит, зло щурится, глядя вниз, а он лишь улыбается.       Последний поцелуй в губы, и ее отпускают. Милли хватает его и притягивает к себе, резво стягивает оставшуюся на нем одежду кроме белья, доказывая, что действительно торопится. Финн смеется, помогая ей под собственную песню-рингтон — телефон разрывался от звонков, одиноко лежа на полу.       Когда оба остаются в одних трусах, сплетаясь в неряшливый клубок на узком диване, бравада улетучивается, оставляя место только возбуждению. Ничего общего с любовью — просто тупое желание удовлетворить себя. Поэтому Финн не имел ничего против наркоты как хобби: она все делает чище, честнее, оголяя истинные намерения человека. То же с алкоголем, но по этой части к Милли. Он смеется, вновь вспомнив ее перекошенное лицо на сцене «Эмми».       — И все же, твое выступление вряд ли забудут, даже если скажешь, что мы деремся каждый пятничный вечер, как пьяные байкеры, — с видом ученого объявляет Финн, на что она, конечно, закатывает глаза. — Учитывая, что тебя чуть не стошнило на Джулию Робертс…       — Кажется, тебе пора занять свой рот делом, Финни.       Милли грубо хватает его кудри и тянет вниз, широко раздвигая ноги.       — Не тяни за волосы, блять! — рявкает он, вырываясь и тряся головой, как болонка, после чего тут же смеется. — Больно же.       — Ой, правда? — она глупо хлопает ресницами, дуя губы. — Я не хоте-ела.       — Врешь.       Финн беспорядочно целует ее ноги; ей щекотно, и она смеется, и слышать ее смех — это как закинуться МДМА и ЛСД сразу. Бьет по мозгам с силой ядерной бомбы, не позволяя двигаться, не позволяя жить. Когда Милли искренне смеется, как смеялась с детства, ему хочется прощать ей любые капризы, отпускать куда угодно и никогда не злить. Счастливой она непостижимо прекрасна.       — Один малыш сказал другому — я рад, что встретил тебя, — поет Финн, совсем не попадая в ноты. Нестройное пение режет слух, но Милли заливисто хохочет, запрокинув голову, и он продолжает ради ее смеха: — Мне плева-ать, о чем ты думаешь, если только не обо мне!..*       — Фу, ужасно! Заткнись, Финн, прошу, это невыносимо слушать!       — …И сейча-ас мой долг — опустошить тебя-а! — он орет, широко улыбаясь и хохоча, снимает с нее трусы и располагается между разведенных в стороны ног.       — Кошмар, Курт бы перевернулся в своей могиле! Это мучение для уш-… А-ах!       Ее улыбка сменяется гримасой удивления, граничащего с удовольствием. Она натягивается, напрягается, как гитарная струна, и точно также дрожит под его ртом и пальцами. Милли — его любимый музыкальный инструмент, и каждый звук, срывающийся с ее губ, он записал бы на отдельный альбом, сохранив тот только для себя. Он бы гнал пластинку сутками, раздражая всех соседей. Раздражая собственный слух.       Финн с силой стискивает гладкие ноги, обводит языком там, где ей нравится больше всего. Милли мечется и зажимает рукой рот, но то и дело постанывает в свою ладонь, двигаясь навстречу чужим пальцам. Так продолжается долго, пока она не начинает тихо хныкать, подрагивая всем телом, сжимаясь, словно превратилась в одно большое сердце.       Ее руки тянут Финна за волосы, причем сильно. Ему больно, и надо бы сказать ей, чтобы прекратила. Причинять боль. Постоянно.       Однако стоит ей только выдохнуть его имя, да хотя бы взглянуть на него как всегда — с обожанием, с восхищением влюбленного человека, который и сам не знает, что делать со своей любовью — и Финн бросает все попытки побороться за собственную жизнь, лишь бы она была счастлива.       Это похоже на безумие?       — Да, — стонет Милли, и он не понимает, действительно ли спросил это вслух или ей просто хорошо.       Финн снимает с себя последний элемент одежды, упирается руками в диван. Милли ахает, как только он входит в неё, бормочет что-то про несостоявшееся интервью, про телефон, про то, какой Финн придурок, но спустя пару минут ее рот не произносит ничего, кроме стонов и тихих просьб — нет, указаний. Пожалуй, самых приятных, которые не исполнить — кощунство. Финн движется так, как она хочет, целует так, как она хочет, и в принципе живет — так, как хочется ей, прекрасной принцессе.       И только после оргазма, когда Милли вздрагивает и коротко выкрикивает совсем не по-принцессному грязный мат, а Финн прижимается к ней в жизненно необходимом объятии, ему приходит в голову, что, в общем-то, подчиняться Милли Бобби Браун тоже стало одним из любимых хобби.       — Что, даже не скажешь после этого «люблю тебя»? — тяжело дыша, спрашивает.       — Ты еще не заслужил, — улыбается, целуя его в щеку.       Финн обнимает ее. Будет на одно хобби больше.