Еще один рассвет

      Дэйн выходит за дверь и топчется на пороге дома, обхватив себя руками: вечер кажется прохладным. Он медлит какое-то время и после этого подходит к ступенькам крыльца, усаживается рядом с братом.       В руках Харпера чашка с какао, которое наверняка остыло. Какао Харпер обожает, и за то время, что они в доме тёти Лили, даже сложно сказать, от чего Харпер получает большее удовольствие: от долгожданной ванны или от бесконечных чашек какао.       Дэйн радовался этому. Потому что раньше, до того, как всё началось, Харпер был жизнерадостным язвительным подростком, который знал все вечеринки в городе.       Сейчас Харпер не испуганный мальчишка, каким он был последние недели. Но между его бровей снова появляется складка, которая немного пугает Дэйна.       — Что думаешь? — осторожно спрашивает он.       Харпер вскидывает брови:       — О, неужели старший брат решил спросить моего мнения?       — Не паясничай! — Дэйн хмыкает, стремясь сдержать рвущуюся улыбку.       — Чушь это всё.       Оба становятся серьезными.       — Ты не веришь тёте Лили? — спрашивает Дэйн.       — О том, как прекрасен и спокоен этот мир? Ни разу. Мы с тобой прошли достаточно, чтобы увидеть, что теперь вокруг одно дерьмо.       — Но здесь-то тварей нет.       — Мы шли быстрее, чем они. Еще не добрались до этого района. Но если тётя Лили выглядывает в окошко и не видит тварей, это не значит, что их нет.       Ни один из них не зовет их зомби. Это будто придает тем несерьезности — да и никакие они не мертвецы. Инфицированные люди, которые становятся похожи на агрессивных животных-каннибалов.       Дэйн никогда не говорил этого вслух, но, если это и правда вирус, который вырвался из научной лаборатории, у него должна быть высокая скорость распространения.       Видимо, сейчас он произносит это, потому что Харпер усмехается:       — Ну, рад, что в твоем медицинском тебя хоть чему-то научили.       — Мы не знаем, вирус ли это.       — Да? Серьезно? Что должны были сделать, если это быстро распространяющаяся эпидемия? И уж поверь мне, заражение было быстрым, я видел, что творилось на улицах.       Дэйн в это время собирал дома вещи. Чемодан наверняка так и лежит, раскрытый на кровати и выпотрошенный — в итоге в рюкзаки покидали самое необходимое, прежде чем сбежать.       — Карантин, — неохотно признает Дэйн. — Карантин зараженной зоны.       — Что-то, пока мы шли, я не видел ни кордонов, ни военных. Вообще-то мы никого не видели, кроме тварей.       — Мы шли не основными дорогами.       — Уговорил! Военные с танками на трассах, а мы-то, гении конспирации, пробрались кустами.       Дэйн вздыхает. Он понимает, что за агрессией Харпер прячет страх: если тётя Лили правда заблуждается, и в мире ничего не в порядке, то расклад плохой.       — Она не смогла ни на один вопрос ответить, — продолжает Харпер. — Я понимаю, живет уединенно и со своими коровами находит общий язык лучше, чем с людьми. Но ее ферма слишком в стороне от дорог. Что, если там вовсю маршируют твари? Что, если они по всему миру?       — Вирус не мог распространиться так быстро.       — Если кто-то не выпустил его специально. И… ты правда не видел, что творилось на улицах. Было ощущение, что достаточно подышать общим воздухом с этими тварями и становишься таким же.       — Так не бывает. Должен быть инкубационный период…       — Ой, избавь меня от заумностей! — фыркнул Харпер. — Я о том, что, если вирус прошел по миру и первая волна выкосила тех, у кого иммунитет слабый или что-то вроде того? И теперь они все такие. И нет больше никаких правительств или порядка, о котором говорит тётя Лили.       Харпер запинается, как будто хочет сказать что-то еще. Опускает голову и смотрит на остывший какао. Дэйн молчит и не торопит.       Наконец, Харпер говорит:       — Она говорит, что ждала нас, услышав о какой-то заразе на юге. Но даже не спросила о маме… она ведь ее сестра! Тётя Лили ведет себя так, будто всё в порядке. Но встречает с ружьем. Она знает, но не хочет этого. Что, не видела по телевизору зомбаков? Там бы не смогли замять.       — Он не работает, — тихо говорит Дэйн.       Харпер вскидывает удивленный взгляд:       — Что не работает?       — Телевизор. И радио. Сплошные помехи. Я не пробовал настраивать, но сразу не работает. И телефон молчит.       — И когда ты собирался рассказать?       Харпер явно зол, но Дэйн рад, что брат испытывает хоть какие-то эмоции, помимо страха, который въелся под кожу за последнюю неделю.       — Проверил только что, — поясняет Дэйн. — Пока к тебе выходил. Всё глухо.       Харпер молчит, его гнев как будто угасает, собирается внутри тела — или, в кружке, которую он держит обеими руками. Отросшие пряди темных волос падают ему на лицо.       Родители говорили, братья очень похожи внешне. Дэйн не видел сходства в каких-то чертах, но, когда смотрел на их совместные фото, и правда с удивлением находил, что лица походят друг на друга: темноволосые, с черными глазами и острыми чертами лица.       Правда, совместных фото у них почти не было. Харпер чаще огрызался и заявлял, что не хочет позировать, Дэйн раздражался и заявлял, что брат может проваливать к своим друзьям, которые уж наверняка получше.       После того как Дэйн пошел учиться и появлялся дома только на каникулах, их отношения наладились — если отношениями можно было назвать строгий нейтралитет.       Сейчас же казалось, что в окружающем мире нет ничего, кроме них двоих. Даже родители остались где-то там, в потерянном доме детства, убитые и распотрошенные.       Мир рушится, и рядом остается только брат.       — Блядство!       Харпер с силой швыряет кружку на дорожку, осколки брызжут во все стороны, недопитый какао окрашивает плитки в темный цвет.       — Ебаный мир!       Раньше Дэйн осадил бы брата и напомнил, что выражаться можно прилично. Но сейчас молчит.       Гнев Харпера утихает так же быстро, как начался. Он хмуро спрашивает:       — Что будем делать?       Он мог огрызаться сколько угодно, но всегда принимал авторитет старшего — Дэйн понимает это только сейчас, раньше, в мирное время, не обращал внимания. И правда считал, что брат его ни во что не ставит.       — Здесь безопасно, — говорит Дэйн. — Куда мы можем пойти?       — На север. Прочь от тварей. Там должны подготовиться. Или в Канаду.       — Они наверняка закрыли границы.       — Мы-то не зараженные. Нас пропустят.       Харпер молчит долго. Потом тихо добавляет:       — Я не хочу оставаться здесь и постоянно бояться.       Его плечи снова напряжены, и он почти непроизвольно трет поврежденную руку. Дэйн хорошо понимает, о чем говорит брат: страх стоял в его глазах всю дорогу, пока они добирались сюда. Отпустил немного только в доме тёти Лили, но, похоже, ненадолго.       Дэйн и сам боится.       Но уходить из дома кажется безумием.       — Давай не принимать решение сгоряча, — говорит Дэйн. — Подождем пару дней. Попробуем разговорить тётю Лили. Тогда решим. Идти в неизвестность глупо.       Харпер как-то поникает, но кивает, не возражая. Он резко поднимается, явно хочет уйти, и Дэйн говорит:       — Ты не будешь против, если мы не будем разделяться на ночь по комнатам?       Дэйну и самому неуютно спать одному, но он знает, что Харперу это нужно еще больше.       Дэйн еще помнит, как в детстве младший брат боялся грозы и прибегал прятаться ночью под одеяло к старшему. «Здесь не так страшно».       — Дэйн! Дэйн!       Он просыпается от шепота брата и трет глаза, не понимая, что происходит.       — Харп, какого…       Тот резко прикладывает руку ко рту, призывая замолчать. Дэйн раздражен, хочет спать и не понимает, с какой радости Харпер не спит рядом, а вздумал его будить. Явно же не твари.       — Послушай! — остервенело шепчет Харпер и так сжимает рот Дэйна, что тому становится больно.       Он послушно пытается уловить ночные звуки, помимо обычных животных и птиц за окном. Шелеста ветвей деревьев и поскрипывания старых досок в доме.       Это пение.       Громкое, как будто тётю Лили не заботит, услышит ли ее кто, разбудит ли она племянников. Это ее голос, определенно, высокий и сильный. Он перемещается по первому этажу, как будто тётя ходит из комнаты в комнату и поет.       Или танцует.       Дэйн косится на часы и в мутном свете звезд из окна видит, что стоит глубокая ночь. На лице Харпера застывшее выражение ужаса. Дэйн мягко убирает руку брата со своего рта.       — Что это, Дэйн? — шепчет Харпер. — Почему она поет?       Ответить Дэйн не успевает: отчетливо скрипит входная дверь, и тётя Лили выходит на улицу. Подождав немного, Дэйн поднимается из постели и подходит к окну.       Тётя Лили там. Танцует на поле, где днем паслись ее коровы. Волосы распущены, она абсолютно обнажена. Доносится пение.       — Она чокнутая, — шепчет Харпер, вставший рядом. — Абсолютно сумасшедшая. Может, она тоже что-то видела…       Дэйн помнит, что это он провалялся без сознания, пока не пришел брат. А потом тот потащил его через окно. Дэйн не видел, что случилось с родителями, но наверняка выражение ужаса застыло на лице Харпера с того момента, как он увидел их трупы.       Сейчас он с ужасом смотрит в окно, на тётю Лили, а его пальцы явно неосознанно стискивают руку старшего брата.       «Я боялся, ты мертв».       Харпер не сможет оставаться здесь. Тётя Лили будет внушать ему ужас, пока он сам тихонько не сойдет с ума. Дэйн говорит:       — Мы уйдем. Разведаем обстановку и уйдем. Не останемся здесь.       Харпер кивает и первым возвращается в постель. Когда Дэйн ложится, то замечает, что брат отодвинулся. Как будто не хочет мешать или не хочет показывать, как ему страшно.       Дэйн сам обнимает брата, притягивает к себе и слышит, как тяжело тот дышит. Харпера, кажется, скручивает паника, которую он не хочет показывать.       — Эй, Харп, всё в порядке. Дверь заперта, я здесь. Всё хорошо.       Он продолжает говорить успокаивающую чушь в затылок брата, который пахнет шампунем с мятой из ванной тёти Лили.       Шепчет, пока Харпер наконец не успокаивается и не засыпает. Дэйн прикрывает глаза: завтра им обоим потребуется свежая голова.