Часть первая
7 января 2019 г., 14:54
Они сильны. Народ земли и огня, подогреваемый яростью их погибшего вождя. Более полутора века прошло со дня его смерти, но пламя вражды остаётся в его последователях, и не угаснет никогда. Они сильнее, чем кажутся, и сильнее, чем думают сами.
Как и искажённое племя. Проклятый на всех языках народ, живучее, несметное войско. История диктует их создателю ненависть к ним, но будь так — и он не был бы собой. Он мог бы считать себя виноватым, но негоже корить себя за тот путь, что выбрал сам. Они из другого теста, достойные соперники эльдар, и своё получат.
Пусть сейчас их стало меньше, укрепившись в подкаменном царстве своём, они будут крепнуть, а мастерство их — расцветать. И однажды они вырвутся, накопленным гневом, непреодолимым ураганом, но уже не будут одни: цепь истории принимает новое звено. Которое станет чистым творчеством, прекрасным и пугающим, и каждая капля его будет громадна, всесильна и великолепна. Это определённо будет произведением искусства, хотя Моргот пока ещё не знает, будет ли это венцом всего его творения. Нет, разумеется, нет. Он весьма по-разному смотрит на все свои создания, подмечая достоинства и недостатки, однако всё же неправильно будет относиться с излишним прагматизмом к детям рук своих. Но он определённо загорелся идеей, и в будущем даст жизнь творениям не менее интересным.
Естественные силы природы — как и конструкция того мельчайшего, что создаёт их основу — были его родной стихией. Теперь же ему нужно было переплести их с тонкой природой магии, создать идею, образ, и устремить к нему физическую сущность с помощью правильно подобранных катализаторов. Он уже делал подобное раньше, но с большинством тёмных тварей было куда проще: уже была подготовлена почва, и вложить в неё нужное преображение — всё, что требовалось сделать. Сейчас же придётся начать работу с нуля, каким-то образом создать материальную оболочку, которая могла бы быть пронизана могуществом того духа, кому она станет щедро дарована. Он сольётся с ней в единое целое ещё в процессе её становления, да… Бауглир давно размышлял на эту тему, и несколько идей у него уже было.
Всё начнётся с яйца. Изначально этот комок будет не больше крошечной жемчужины, но будет преисполнен образов и перспектив. В нём будет заключена жизнь и могущество, и состоять он будет из множества осязаемых деталей, с виду простых, но несущих в себе ориентир для магических сил.
Дракон. Так он будет называться. Признаться, предстоявшая работа могла быть вдвое сложней, не имей он представления о конечной цели. В легендах иных миров и в его памяти эти создания ужасны и прекрасны, и всё лучшее от их рода он постарается вложить в своё дитя.
Он теперь много дней посвящал труду над своим творением. Часто пропадал в кабинете, что-то рисовал, сидя за столом, царапал когтями подлокотники своего кресла, как делает обычно в сосредоточенности. Постепенно идеи его сложились в единую концепцию, и тогда он начал работу. Через время порядком достал своего кузнеца просьбами найти нужные ингредиенты: вначале весьма простые, вроде небольших блестящих кусочков серебра и золота, с чем проблем не возникло, но затем вовсе неясные, вроде чего-то твёрдого, символизирующего огонь. Если уголь и сера его не устроили, то с пиритом он всё же нашёл общий язык.
Кроме этого он добавил змеиную чешуйку, коготь ящерицы и — самое важное — каплю своей крови. Чёрной как беззвёздное небо, своей крови змея. Всё это, при умелом обращении, должно было дать изменение структуры материала и возникновение правильных генетических цепочек. Не было ничего непреодолимого, у его ног лежали все возможные инструменты воздействия на мир, но сложности всё же встречались.
Первая проблема была с катализатором. Для лучшего изменения можно было использовать излучение, но с этим слишком много возни и риска. Массивное магическое влияние — вариант длительный и сложный, но всё же Моргот не нашёл иного решения. Он пользовался им, искажая живые существа, но здесь этого влияния требовалось не в пример больше.
Оставалось только скрепить все эти забавные кусочки внешнего мира в единое целое, спрессовать в стабильную субстанцию. А затем одарить жизнью и окружить теплом и образами.
***
Следующей проблемой оказался выбор достойного кандидата на драконью шкуру. С самого начала работы Моргот поглядывал вокруг, примечая особенности самых верных из сильнейших его майар. Его творение должно обладать пытливым умом и хорошими успехами в искусствах колдовства и иллюзии, подчинения воли и обмана восприятия, должно обладать достаточно сильным и осторожным духом, чтобы пробиться через барьер чужого разума, притом не навредив ему. Однако для него неуместна вспыльчивость и поспешность, пусть и должна быть толика нетерпения в юности. Через несколько недель раздумий Мелькор положил выбор на одного из своих полководцев. Майа из тех, кто изначально пошёл за своим господином и составил его свиту, Нимхаэв было его именем для эльфов Белерианда. Он был хорошим военачальником, пусть и не самым лучшим; был искушён в магии и спокоен нравом, а его верность хозяину не вызывала сомнений. Моргот попросил его остаться после военного собрания, пригласил на встречу этим вечером у себя. Показывал рисунки, много говорил о том, что хочет видеть в этой идее, описывал риски. Майа слушал с интересом, а затем был поражён, когда вала наконец дал предложение. — В этой роли я хочу видеть тебя. Ответом ему было молчание и смятение во взгляде, и он продолжил прежде, чем майа нашёлся. — Это не то решение, что возможно принять сразу, конечно. Я даю тебе две недели на раздумья. Мне нужен от тебя чёткий ответ, посему если будешь сомневаться — откажись. Ты должен чётко понимать, чем обернётся для тебя согласие. Ты будешь скован узами материального тела, должен будешь оставить потомство, выступишь в войне живым оружием и, в конце концов, погибнешь. И я не могу сказать, что ждёт тебя после. — …Что же. Ваше доверие столь важной роли мне — для меня честь, мой господин. Я дам ответ. — Хорошо… Не распространяйся об этом в крепости. И если возникнут вопросы, найди меня. Он задумчиво кивнул, допил вино, поблагодарил и вышел, попрощавшись полупоклоном. Неясно было, почему этот майа выбрал его, а не Улмо. Его сферой был туман, серый, густой и мягкий, обнимающий в лучах рассвета скалистые холмы и цветущие зеленью горы. Он — сумерки в этом тумане, серебряная река, тишина, превращённая в дождь. В жидких пепельного цвета волосах, в хмурых бровях — во всём естестве его был чуждый тьме покой, однако, всё же, он сумел показать себя неумолимым воином. Хладнокровная стихия, сулящая неминуемый рок — и уже мягкая утренняя дымка полнится ядом. Тогда Мелькор и понял: именно в этом дело. Для Нимхе не так важен материальный осязаемый смысл, сколько то, что за ним стоит: он не привязан к туману как к явлению, но представляет собой его дух. Это роднило их, ибо та тьма, что всегда была сферой Моргота, представляла собой в последнюю очередь тьму: он воплощает собой память, мысль, идею и знание. Изменение и начало замысла… В этом Нимхе нуждался более всего. Он не был поспешен, но статичность пугала его. Навсегда остаться чем-то определённым и не измениться больше никогда — это для него подобно смерти. Поэтому Моргот знал, что майа этот верен ему всем сердцем. Что лучшего кандидата не найти. И что он согласится. И уже через неделю он принял решение. — Уверенность? — Уверен, мастер. В конце концов… За тем я шёл за вами сквозь тьму и дал свою клятву. И пойду и впредь, пойду на смерть, на чужую и на свою. В пустоте или забвении, я о выборе жалеть не стану. — Что же, твоё слово сказано. Я отошлю за тобой, когда всё будет готово… Мой Змий.***
Работа продолжилась, но препятствия возникли сами собой там, откуда Моргот их не ждал. Первая попытка собрать крохотную икринку из частиц физического мира не дала результата: после того, как каплю крови обернула змеиная чешуйка, а в неоднородной серой массе потонули кусочки золота и серебра, этот тёмно-серый шарик неровного цвета просто распался на рыхлые ошмётки у него на ладони. Как оказалось, ему было слишком мало связи, энергетической составляющей, которая подтолкнула бы материю выстроиться в клетки и плазму, что дали бы начало живому существу. Это он учёл для следующего раза и приложил больше усилий, сцепляя магическую сторону материальных предметов. Во второй раз всё вышло гладко. Тогда встал вопрос сложнее: следовало подобрать правильный путь инкубации. Драконы во всех мирах, обычно, устойчивы к огню, и яйца их тоже. Можно вспомнить несколько сцен о том, как эти ящеры согревают свою кладку огненным дыханием. Но на данном этапе сложность составлял факт незавершённости. В яйцо заложен символ огня, и со временем он принесёт свои плоды, после того как этот комок перевалит четверть своего развития. Драконы, происходящие от этого, также смогут поддерживать инкубацию таким образом. Однако сейчас это яйцо, хрупкий шаблон будущего величия, было уязвимо к высоким температурам. Он попробовал нагреть пространство вокруг него, и спустя пару минут увидел тот же результат — разрозненные комочки, похожие на мокрый песок, теперь сжарившиеся от горячего воздуха. Он начал готовить следующую попытку, предаваясь размышлениям. Он мог попробовать синтезировать мягкие температуры и баланс жидкости, пусть это было непросто и заняло бы месяцы экспериментов, но… Он поднял крепкий камешек на уровень глаз и повертел в пальцах. Маленький шарик с интересной окраской, что же с тобой делать… Пришла интересная мысль. А за ней — идея.***
— Ты рехнулся? — он выпустил короткий смешок, взгляд был лишь слегка удивлённым, но всё же спокойным. — Почему бы и нет? — лёжа на постели, Бауглир разглядывал потолок, а кузнец разглядывал его профиль. — Ты себе представляешь, чем это может обернуться? — Всё будет в порядке. Не так уж нас и видно здесь, и светиться я особо не стану. Исцелюсь незаметно. Моё тело, в конце концов. — И не приходила тебе в голову, не знаю… Мысль о чувствах заинтересованной стороны? — Он не будет знать. — Каков эгоист, а, — колдун знал что он так скажет, и не осуждал его. Какая тому духу вообще разница, если подумать? — И сколько это продлится? — …Чуть больше года, думаю. А там — сколько смогу. …Так что же, поможешь мне? — сказал тихо, повернулся и смотрит в глаза. Майрон был извращенцем не хуже него, и знал, что ждать можно разного. По правде говоря, он и сам слегка возбуждался от таких мыслей. Он помолчал немного, улыбнулся и чмокнул в плечо. — Ладно. Поосторожничай только.***
Всё было подготовлено и рассчитано. Нимхе так и не отказался от своей участи, и в нужный час явился в зал с каменным постаментом посередине. Там покоилась крошка-икринка, что станет его пристанищем на ближайшие несколько лет. Он немного удивился её размеру, а затем распрощался с Морготом до поры и приступил к действию. После того как майа развоплотился, его господин помог ему направить свою душу в яйцо, и вскоре мутная белая туча полностью исчезла в маленьком шарике. Теперь он будет крепко спать в нём до тех пор, пока не увидит свет проклюнувшимся птенцом. Дело осталось за малым. Яйцо слегка потяжелело в сравнении с тем моментом, когда Мелькор держал его в ладони в прошлый раз. Он осторожно перевёл жемчужину в состояние ближе к нематериальному, а затем слегка надавил рукой себе на живот, отчего она беспрепятственно исчезла в его теле, занимая место внутри рудиментарной матки, которую он заблаговременно создал в себе несколько дней назад.***
Разумеется, всё держалось в тайне. Все в крепости знали, что он что-то затеял, что вскоре явится на свет новая тварь, созданная идеальным воином. Но никто особенно не выказывал внимания к занятиям вала, или, по крайней мере, не делал этого бестактно. Ко всему его существу, к каждому действию и шагу любой здесь относился с должным уважением, отвлекая лишь по важному делу. Но всё же не стоило давать им повода для лишних мыслей. Время тянулось, он вёл себя как и раньше, и для вида пропадал в мастерских, где должно было находиться скрытое ото всех яйцо. При внешней инкубации ему пришлось бы часто навещать подрастающую жемчужинку, ибо магическая подпитка ей была куда важнее, чем материальная. Но теперь оно всегда было с ним, и он мог постоянно наблюдать за развитием, подталкивая его в нужную сторону. Часто лежал на боку, подогнув ноги и обняв ладонями живот, представляя живые образы прекрасного дракона, которым эмбрион должен стать. Тянулся к нему своим естеством, направлял токи энергии в нужное русло, согласно идеям, и спящий в тёплой неге дух внутри неосознанно отвечал ему в этом. Мелькор чувствовал, как перестраиваются атомы, как плетутся цепочки жизни, как с каждой неделей яйцо в нём растёт, медленно растягивая стенки кармана из плоти, в который было помещено. Забавно было вспоминать о нём, стоя перед столом с картой на советах, тогда как лучшим его полководцам и в голову бы не пришло подозрение о чём-либо. Моргот не ел и не пил ничего, кроме вина, мёда или редких сладостей. Это было трудным шагом для гурмана вроде него, но организм следовало держать очищенным. Дело было не во вреде для плода, нет, Мелькор отдавал ему только тепло и свою кровь, за счёт перестроения которой оно и росло в физическом плане. На этом сообщение двух тел заканчивалось, отчего тело матери оставалось стабильным. Но матка, в которой находилось яйцо, была полностью закрыта. Без яичников и выхода, она была просто закреплена в теле Бауглира, и вынуть подросшее яйцо можно было лишь хирургическим путём. Для простоты и успешности операции голодовка была не лишней. Об этом не знал никто, кроме Майрона. Пару месяцев спустя он закончил очередной портрет карандашом своего обнажённого короля, изобразив на животе едва различимое яйцо со змеёй внутри. Поначалу вала возмутился, но затем махнул рукой: это можно было принять скорее за выраженный слишком буквально символизм, чем за реальное положение вещей. Если вообще хоть что-то из этих работ сохранится после того, как тут камня на камне не оставят. Стоит любоваться ими, пока есть время. Через три месяца ношения живот перестал быть плоским. Яйцо росло гораздо медленнее, чем человеческий или эльфийский эмбрион, и скрывать его не составляло никакой проблемы. Живот был лишь немного выпуклым, и заметить что-то можно было только приглядевшись и зная, что искать. Но оно было тяжелее обычного зародыша, что само по себе было приятно. Поначалу приходилось ограничиваться сексом на спине. Но к четвёртому или пятому месяцу, когда скорлупа должна была окрепнуть, он всё же попробовал осторожно лечь на живот. Ничего плохого не случилось, однако первое время они всё же не забывали об аккуратности. А вот от активной роли он предпочёл отказаться до конца срока. Хотя, честно сказать, его кузнецу нравилось, когда член внутри скользил вдоль гладкой твёрдой поверхности, которая со временем стала больше и тяжелей и начала оказывать давление на всё, что входило внутрь. Майрон любил мягко ощупывать твёрдый упругий живот, целовать его, щекоча волосами. Согревал тёплыми ладонями, обнимая господина со спины. Моргот мог впитать в себя его семя, отдать его плоду, но всё же не хотел разделять ту духовную боль, что он испытает, когда этот ящер однажды испустит дух. Он старался всегда находиться в покое: никаких поединков, никакой верховой езды или слишком тяжёлых работ в кузне. Хотя он продолжал работать головой и руками, занимаясь политикой и вытачивая украшения из дерева. К концу года оно стало заметно тяжелее, а Мелькор выглядел точно на третьем или четвёртом месяце человеческой беременности. Только вот был он пусть и стройным, но высоким мужчиной, а не хрупкой девушкой, что делало его беременность чуть незаметнее. Он умудрялся прятать её за слоями одежды, кутался в расшитые плащи и мантии, но прерывать ношение пока что не собирался. Поглаживал живот, что-то шептал ему с закрытыми глазами, медитируя с эмбрионом наедине, и выглядел в такие моменты столь очаровательно, что Майрон непроизвольно дарил объятья и пару поцелуев. Бауглир часто возбуждался от тяжести, а затем приходил в восторг на грани обморока, когда любовник переворачивал его на живот, увеличивая тем самым давление вдвое, и трахал. Майрон готов был кончать от одних его криков, на краю сознания побаиваясь, что они разбудят дух внутри яйца. Благо в крепости никто этого не слышит, спасибо чарам.***
К тому моменту как отмеренное время вышло, Моргот по-настоящему полюбил малыша внутри себя, и носил бы его и дальше, если бы не вес и размер. Ощущения колебались от возбуждения к боли и усталости, и хотя это можно было легко терпеть, Мелькору всё же становилось сложнее сосредоточиться, когда его мыслительный процесс был нужен в деле. Меры вроде сна исключительно в горизонтальном положении, массажа боков и поясницы и большого количества секса помогали держать себя в форме, но, всё же, прятать это в будущем стало бы только сложнее. И потому, вытерпев четырнадцатый месяц, он подготовился к операции. — Что с анестезией? — Я не буду отключаться, просто приму анальгетиков побольше. Потерплю если что, и зарасту сразу же. — Хорошо. Дам тебе его подержать, — тёплый смешок. Несколько часов спустя они уже заперлись в подземном зале, защищённом от криков теми же чарами. Здесь располагался массивный стол из камня, а так же низкий постамент для яйца, представлявший собой неглубокую, но широкую каменную чашу, обложенную вокруг тлеющими углями. Оно уже окрепло и нуждалось в температурах больших, чем тело Моргота. Но всё ещё было мало и должно было продолжать расти за счёт чего-то, а потому за день до этого постамент был наполовину заполнен кровью вала. Он разделся, выпил стакан горькой жидкости и улёгся на стол. С улыбкой подумал об ужасных жертвоприношениях на хладном алтаре, хотя стол был тёплым. Расслабился. — Матку тебе тоже вырезать? — наместник обтёр руки и скальпель мокрой тряпицей, затем принялся за живот повелителя. По коже прошёл приятный морозец от испаряющейся влаги. — Нет, её я позже сам уберу. Ну-ка, попробуй… — Он протянул Майрону руку, тот прошёлся тряпицей и сделал небольшой надрез у локтя, чтобы проверить действие обезболивающего, отчего Мелькор дёрнулся и зашипел, — Ай… Стой, погоди минуту… Всё, не чувствую. Можешь начинать. Колдун оставил на губах любовника короткий поцелуй и начал горизонтальный разрез над лобком. Моргот задрожал, вцепился когтями в края стола, и протяжно застонал, пусть и не очень громко. Боль была вполне себе терпимой, но всё же была: иные количества лекарства могли быть для него опасны, посему приходилось довольствоваться тем что есть. Вскрыв брюшную полость, Майрон раздвинул мышцы и убрал в сторону мочевой пузырь. Внутри всё было чёрным, как и кровь, сочившаяся из жил. Мелькор наконец унял дрожь, хотя и продолжал сдавленно стонать, отвернув голову. Кузнец разрезал матку, отчего его взору открылся вид гладкой алебастрово-белой скорлупы, покрытой чёрными струями и обрамлённой разрезанной плотью. Его воля — он бы это зарисовал. Надо бы почаще уговаривать своего господина на такие кровавые игры, больно хорош он изнутри. Мелькор повернул взгляд к его рукам и замер. Майрон помедлил немного, слегка заговорщицки улыбаясь, затем поймал его кисть, тщательно протёр спиртом и, как только когти волей господина исчезли, опустил его руку в кровавый разрез. Пальцы коснулись твёрдой белой поверхности, широко ощупали её, потонули в чёрной плоти по краям, и Моргот снова простонал, вдавив затылок в стол. Не будь он сейчас вспорот, у него бы уже камнем стоял. Майрон, насладившись этой сценой, аккуратно и медленно погрузил пальцы внутрь, подцепил яйцо и вынул его наружу с чавкающим звуком. Мелькор вернул взгляд к действию, проводил своё дитя соскользнувшими пальцами и снова задрожал. — Вот и всё, теперь дело за тобой, — колдун омыл тяжёлое сокровище горячей водой и опустил его в углубление постамента. Инкубационная жидкость едва ли дошла до половины его высоты: теперь с воздухом ему тоже нужен контакт, потому нельзя чтоб кровь скрыла его полностью. Яйцо было необычной формы: немного сжато с двух сторон и с более тупыми и даже угловатыми концами. Оно было похоже на большой полированный драгоценный камень и не превышало семи дюймов в длину. Моргот ещё раз обтёр руки поданной тряпицей и с хныкающим стоном запустил их себе в живот. Вначале провёл пальцами вдоль разреза матки, отчего тот сошёлся, затем подогнул ноги и несколько раз провёл по разрезу брюшной полости, продолжая скулить. Когда рана полностью срослась, он не переставал за неё держаться, размазывая по бледному животу кровь и медленно переваливаясь на бок. Майрон стёр жидкость с него самого и с края алтаря, как мог, затем помог сесть и укрыл плащом. Вала уже не стонал, старался успокоить рваное дыхание. — Всё позади, ты молодец… — он ласково шептал ему и обнимал за талию, пока тот лежал головой у кузнеца на плече, — Как ощущения? — …Это была самая долгая беременность… И быстрые роды, из всех что мне доводилось знать, — они оба тихо посмеялись, — Охх… Ничего. К завтрашнему дню оправлюсь, — Майрон тепло улыбнулся и поцеловал его в лоб. — Дать маме подержать младенца? — Нет уж, хватит с него перепадов температур. Я сам к нему позже загляну. Майа осторожно поднял его на руки и переместился в покои господина, где и уложил того в постель.***
Мирно проспав ночь, к следующему дню он уже энергично ходил, пусть и с лёгкой слабостью. Он не был мастером в целительстве, но успешно лечил раны в зависимости от времени их получения, от нанёсшего рану и от самого раненого. Этот случай был простым, и края тканей соединились послушно, но куда сложнее было убедить мозг в том, что никакой раны уже нет. Поэтому хронические боли отпускали не сразу, и слабость держалась день или два. К тому же он, так или иначе, потерял весомое количество крови, а уж её магически восстановить не мог. И потому с удовольствием пообедал, впервые за целый год жадно вгрызаясь в мясо. Ему внезапно стало очень легко. Так чувствовался контраст между тяжёлым яйцом внутри и освобождённой пустотой. В этом было что-то похожее на… Будто засыпаешь с игрушкой в себе, а вынимаешь её только утром. Живот снова стал почти плоским, ибо в нём не было жировых слоёв, лишнего кровотечения и прочей дряни, что сопутствует настоящей беременности. Матку он растворил в себе почти сразу же после сна, а после обеда спустился вниз, в жаркий каменный зал. Майрон здесь всё прибрал. Яйцо лежало на своём постаменте, белое и гладкое, окружённое чёрной жидкостью, и трудно было поверить, что ещё вчера оно было у него в животе. Такое тяжёлое… Он сел рядом, погладил его ладонью, склонился ближе. Затем поцеловал и лизнул поверхность, широко, стараясь прочувствовать вкус. Всё ещё слегка солоноватое, и гладкое словно стекло. Он снова протёр его тёплой водой, а затем прислонился лбом и вслушался в его сущность. Да, всё шло как должно. Крошечный змий спал в этом яйце, взяв точную траекторию своего развития. Вокруг него было тепло огня и жидкий запас энергии и пищи. Теперь он мог расти вне тела своего создателя. Моргот зачерпнул немного крови и растёр её по скорлупе, вырисовывая чёрные узоры и поглаживая яйцо так, словно оно уже могло чувствовать прикосновения.
