Пауков превращая в змей

      Мелькор часто приходил к нему, продолжая поддерживать энергетический и эмоциональный контакт. Приносил свежий уголь для поддержания тепла; часами просто сидел рядом, медитируя в принесённом сюда кресле, или лежал на каменном алтаре. Освещение было неярким и тёплым, и, находясь здесь, Мелькор эмоционально отдыхал. Это единение было полезно и ему, и ещё не рождённому дракончику, как думалось Майрону. Лишь бы сказки ему читать не начал, это уже клиника.       Так продолжалось ещё год и шесть месяцев. Со временем окружающая жидкость почти вся ушла под скорлупу, яйцо осушило постамент и стало вдвое больше, и Моргот начал всё больше времени проводить с ним, чувствуя, что совсем скоро дракон появится на свет. Он временами представлял себе картину, как яйцо разрослось бы до таких размеров в его чреве, а затем скорлупа пошла бы трещинами, смещаясь и царапая его изнутри, и птенец бы зашевелился… Но это было бы уже эгоистично: кроха не выживет без первого глотка воздуха.       И наконец день настал. Бауглир оторвался от книги, услышав едва заметное копошение. Через десять минут пошла первая трещинка, ещё через десять — очертился вполне конкретный кусочек скорлупы, сошедший с места. Майрон, призванный телепатически, уже стоял рядом. А дракончик всё упирался упрямо рожками, выбираясь из своего пристанища. И, по прошествии получаса, он всё-таки справился с задачей самостоятельно, после чего улёгся устало рядом с оставшейся скорлупой, не до конца выбравшись из неё, и принялся облизывать кусочек, вяло поглядывая на следящих. Майрон хотел убрать осколки, но вала остановил его: так было нужно для дальнейшего развития. После того как малыш расправился с вязкими ошмётками субстанции, в которой плавал, их убрали, а его подняли на руки и понесли купаться. Он был немного напуган, но отчего-то льнул к обожжённым рукам, совсем не боясь когтей, сам не зная почему. Он был словно змея с четырьмя лапками, притом хвост был длиннее тела, а тело длиннее шеи. И сам он — длиной не более четырёх футов, и диаметром в два-три дюйма в самом широком месте. Освещение было плохим для изучения, но по нему было сразу понятно, что чешуйки — серебристо-серые. Во всём прочем, кроме размера, он походил на уже взрослого дракона: куча маленьких рожек, гребень по всей спине, шипы на хвостике, коготки, даже зубки уже были.       После купания заботливые когтистые руки уложили его на тёплый каменный алтарь, устланный мягкими тканями, а рядом поставили блюдо с мелко порубленными фруктами, овощами, мясом и рыбой. Он понюхал всего по очереди, но есть не стал, и улёгся на мягком, сонно разглядывая айнур перед ним.        — Даю тебе имя, Глаурунг, сын мой, — вполголоса сказал Моргот, ласково поглаживая его бок. Дракон, довольный, свернулся кольцом и заснул.

***

      Мелькор не перестал пропадать, хотя через пару недель он уже не уделял крохе так много времени. Поначалу дракон просто ел и спал, наблюдая за всем вокруг, но затем его любопытство взяло верх и он попытался слезть со своего лежбища. Вала не пустил его из комнаты, но позволил ползать по полу в её пределах, а затем, когда малыш размялся, взял его на руки и унёс к себе в покои. Там было прохладнее, чем в обогреваемом каменном зале, и гораздо больше места, полного множества интересных деталей. Он был напуган, но затем привык и дал волю своему интересу. Ползал медленно, выгибаясь и цепляясь лапками, старался залезть везде, куда мог. Потом замёрз и улёгся поближе к камину, который, как он быстро понял, был очень тёплой штукой. Конечно, малыш был хладнокровным и не мог греться сам. Однажды он подрастёт, железа в его шейке сформируется, и кроха сможет вдыхать и выдыхать огонь, что позволит ему согреваться.       Бауглир носил его в разные концы крепости, показывал холод и яркий свет, простор и тьму, жаркий огонь кузнечных мастерских и покой своей спальни. Через пару лет дракон стал сильнее и научился ползать по-змеиному, цепляясь и отталкиваясь лапами, что получалось у него довольно быстро. Теперь он и сам мог добираться куда хочет, и препятствием могли быть только закрытые двери или слишком большие высоты. Он был похож на серебряную ленту, и Майрон, приходя к господину, всегда смотрел под ноги в поисках блестящей чешуи, боясь наступить.        Спальню дракона перенесли в просторные залы под крепостью, выбитые в камне рабочими руками и подземными водами. Они были украшены колоннами и резьбой, но большинство окружения было природного происхождения. Под гладким камнем проходили жилки лавы, что согревало пол и стены, и теперь кроха спал в тепле здесь. Хотя всё же часто оставался на ночь с Морготом, греясь у него на груди и присваивая всё внимание, что не особенно нравилось его наместнику.       С каждым годом он становился чуть больше и длинней, хотя пока что вёл себя как детёныш животного без каких-либо признаков интеллекта. Дух майа ещё не был способен осознать себя настоящего, и к седьмому году это стало настораживать: согласно планам, он уже должен был начать развиваться. Но чуть позже дракон принялся подражать речи, которую слышал, и Моргота это успокоило. Получалось у малыша забавно, хотя единовременно с его внимательным немигающим взглядом это выглядело весьма жутко. На исходные слова это было совсем непохоже: он мог издавать звуки вроде рычания, шипения и клёкота, но человеческая речь давалась ему очень тяжело. Мелькор всерьёз занялся его обучением, и весьма намучился, надо сказать. Дракон никак не мог соотнести речевой аппарат вала со своей пастью, но упорно продолжал пытаться, и нет-нет да всё же попадал в нужный звук, запоминал это. Голос у него не был похож на детский, хотя был высок. С годами станет ниже.        Так он общался почти со всей элитой Ангбанда. В его возрасте ему особенно важна социализация, а офицеры, в свою очередь, должны знать своего будущего командира. Пусть пока что он и не представлял из себя большой опасности или военного таланта, но его потенциал был виден всем: эта маленькая змейка уже сейчас внушала восхищение своей красотой и вселяла в сердца тревогу своим взглядом. Любому, кто с ним встречался, становилось ясно, чьих это рук создание.       В определённый момент Мелькору бросилось в глаза его самосознание. Он начал понимать, что сильно отличается от своего создателя, но своей прошлой жизни совершенно не помнил. Вала старался больше говорить с ним на самые разные темы: о нём самом, о его забытом духе, об устройстве этого мира, да даже об искусстве. И постепенно малыш во всё это вникал.        Но всё же настал однажды день резких перемен. К концу одиннадцатого года, когда он был уже длиннее семи футов и сносно выражал свои мысли (хотя были они не самыми сложными), он обратился к Мелькору через осанвэ, пока засыпал рядом с ним в его постели. До того момента он не проявлял вообще никаких способностей в управлении своим духом, и неожиданно сумел сделать не самую простую вещь.        — Отец мой… — голос его был похож на голос майа, что однажды согласился занять это тело.        — Да? — отвечая мысленно, Бауглир открыл глаза и поднял внимательный взгляд к голове дракона, что лежала на подушке немного выше, чем его.        — Я помню… — зелёно-жёлтые глаза смотрели перед собой в удивлении и ступоре.        — Что же, с возвращением тебя, — сказал он вслух, улыбнулся и обнял тонкое тело дракона, оставил на шее поцелуй, — Со временем вспомнишь больше. Спи.       И он вспоминал. Медленно, но верно, дух Нимхе осознал себя, и начал делать большие успехи в обучении самым разным наукам, даже тем, которых раньше не знал. Бауглир принялся воплощать в реальность свои мысли о воспитании величественного создания, не обделённого манерами. Он любил его как наследника и как сына, а дракон в ответ — как повелителя и как отца. Старое имя его было забыто, и отныне он навсегда остался Глаурунгом. 

***

      К шестнадцатому году он начал дышать огнём. Вначале несильно и осторожно выдыхал пылающие языки, но с каждым годом всё уверенней развивал своё умение. Позже он научился удерживать пламя внутри себя на долгий срок, и теперь грелся когда и где угодно.       Устройство драконьего пламени в своё время потребовало от Моргота многих дней размышлений и экспериментов. В отличие от всего прочего, что требовало только расчётов и рисунков, драконье дыхание потребовало от него моделирования. Он долго мастерил механические прототипы из дерева и железа, смешивал горючие составы из различных химических элементов. И в результате создал систему двух рёбер: одни отвечали за лёгкие, подобно человеческим, а с внешней стороны к ним крепился мешок с ещё одним рядом рёбер. Дракон мог набирать воздух в разные лёгкие по отдельности, но во внешних лёгких он сразу же обогащался газом и возгорался, продолжая гореть до нескольких суток, если дракон не прекращал его поддерживать и не выпускал наружу. Канал для выхода пламени находился у дракона в языке и открывался в пасть. Позже, возможно, стоило бы попробовать заменить газ жидкой смесью, что позволило бы увеличить дальность атаки, но газ всё же был гораздо горячее. Пламя от него было ярко-жёлтого цвета, почти белого, и когда Глаурунг по-лебединому выгибал шею и зажигал свою серебристую грудь — о, ни с чем не сравнить восторг Врага впервые видеть это! — она сияла словно солнце. Позже, когда змей сделает так, лёжа на горах золота, тёплый блеск отразится в его чешуе, и за это его прозовут Золотым. Немногие драконы после будут иметь окрас, позволяющий получить такое прозвище.       Как оказалось, он был отличным пловцом. Если со временем он стал слишком тяжёл, чтобы держаться на поверхности воды, то в её толще он вился и плыл быстрее, чем ползал на суше. Хотя и на земле он был весьма быстр, и Морготу думалось, что однажды он сможет сносить укрепления витками своего огромного тела, если разгонится.       Он постепенно рос, удлиняясь и увеличиваясь с каждым десятилетием жизни. Его тело потеряло округлую форму в сечении, принимая фигуру царственного змея со строго отделёнными брюшком и боками. Чешуя была самой разной формы: где-то была скоплением выпуклых треугольников, налегающих друг на друга, а где-то представляла собой вытянутые овальные полоски, плотно друг к другу прижатые. Голова была похожа на голову тибетского дракона, но немного шире, да и без усов; и во всём его естестве было что-то монгольское или восточное, хотя всё же он больше походил на европейского дракона с поистине королевским видом. Он становился всё более красивым и устрашающим своим могуществом. Голос становился ниже, речь была поставлена идеально и стала немного английской, если можно так сказать. Он возмужал уже к шестидесятому году, хотя был ещё весьма молод. Мелькор очень любил его и был им горд, и часто рассказывал ему мифы и сказки о драконах из иных миров. 

***

      Тридцать лет спустя Моргот проснулся от слабого, но неприятного укола. Это была не физическая боль, чувство исходило из духовного мира. Едва вспомнив, какой идёт год, он понял, в чём дело.       Змий верил в себя премного, и это было похвально, но ему всё же было не с чем сравнить. Он пока ещё не испытывал своей силы в поединке с эльфийским воинством, хотя был весьма, весьма могуч. И потому он, глупец, вышел из крепости.        Извиваясь, словно река серебра, он выполз навстречу осаде, обращая противника в бегство величием своего вида и силой пламени. Длиной он тогда был не более пятидесяти футов, но такую тварь эльфы видели впервые, и он успешно их разогнал, а смелых сжёг.       Он углубился далеко на равнину Ард-Гален, и пожёг много из того, что там росло, сминая своим телом деревья и оставляя борозды в земле. Но воины не были так уж просты, и ответа долго ждать не заставили: вскоре с запада подоспел отряд конных стрелков под командованием эльфийского принца. Они окружили молодого змия кольцом и сыпали стрелами по его чешуе. Он был крепок, и снаряды отскакивали или ломались, но ему всё же было больно. Он старался зацепить струёй пламени хоть одного всадника, однако боялся поймать стрелу пастью, и это мешало прицелиться. Тогда он прижался к земле, немного выждал и бросился на одного из стрелков, отталкиваясь от земли телом. Он свалил на землю его лошадь, самого сдавил зубами, и спешно покинул окружение, оставляя за собой труп лучника и скользя быстрой лентой обратно в крепость.       Моргот встретил его в смешанных чувствах. С напускной громкостью отчитал за поспешность, самонадеянность и раскрытие тайны своего существования, но всё же был рад, что Глаурунг не получил серьёзных повреждений. Дракон сделал всё именно так, как ему и предписывалось. Признаться, Мелькора эти совпадения временами пугали. 

***

      Несколько десятилетий спустя вала задумался о размножении вида этих прекрасных существ. Теперь задача стояла куда более простая: у него уже был готовый экземпляр жизни, в котором было прописано всё. И, перепробовав множество сочетаний тепла и холода, он создал инкубационную площадку подходящей температуры и положил в неё семь змеиных яиц. Уж эти он не стал носить в себе, лишь окропил их драконьим семенем и кровью и вложил частички своей силы. Таким образом к ним перешли крупицы души и тела Глаурунга, и семеро этих змеят стали наследниками первого дракона и прародителями всего их рода. Моргот окружил их магией, как и первенца когда-то, и через пару лет на свет появились две самки и пятеро самцов, все самых разных окрасок. Они все отличались друг от друга формой своего тела, но все были такими же, как и их отец: бескрылыми змиями на четырёх лапках. И Мелькор снова проводил вечера за рассказами и книгами, лёжа в окружении семи крохотных вьющихся змеек. Пусть им труднее давались науки, чем майа в драконьем теле, но они всё же выросли ровней ему. Моргот взрастил их, как и Глаурунга, величественными драконами, достойными представлять их гордый род, тогда как они брали пример со своего прародителя.        Позже, когда у них появилось потомство, вала занялся выведением новых разновидностей. Он создал холодных тварей, которые не дышали огнём и не выдавали себя его светом, но притом были теплокровными и могли согревать себя сами. В перспективе было создание ящеров, которые могли бы менять цвет своей шкуры ради лучшей маскировки, но этой идее не дано было сбыться. Взамен неё через сотни лет тёмный господин даровал своим детям крылья. 

***

      Лишь два долгих века спустя после своей первой вылазки великий дракон снова принял участие в войне, на этот раз с благословения своего отца. Выросший вдвое, превратившийся в восхитительной красоты исполина, он шёл в авангарде чёрных легионов, ведя за собой огненную стену и выжигая путь перед собой. Он был ключом своего создателя к северным землям, и снова и снова вёл в битву войска и отряды своих сородичей, пока не был ранен гномьим королём. Эта рана не без труда далась Морготу, но вскоре дракон снова пришёл в порядок. Так или иначе, он обрёл великую славу на войне.        Однако через двадцать с небольшим лет Моргот снова отправил его в бой.        — Это станет твоим последним походом, — он сидел рядом, прислонившись к телу дракона спиной, говорил медленно и тихо, — Ты сюда больше не вернёшься.       — Я говорил тебе однажды, что во мне нет страха перед смертью. Я приму свою судьбу.        Судьба… Трагичное понятие.       Он передал ему свои распоряжения и попрощался навсегда.       Дракон везде поступал как должно: нёс победу в битвы, взял неприступный город, зачаровал своим взглядом проклятого юношу и его сестру. Наградой ему была постель из сокровищ, что отражали свет его огня, даруя чешуе золотые одежды, и не было в те годы никого, кто вызывал бы в сердцах жителей Белерианда больший ужас и трепет.       Но каждому дракону положен свой герой. И, выйдя с Проклятым на битву, Глаурунг принял чёрный меч в своё драгоценное тело. Клинок пронзил лёгкие насквозь, вошёл рядом с сердцем, но не задел его, отчего дракону пришлось ждать своего конца. Он бился в агонии, и пламя сочилось сквозь рану наружу и внутрь, обжигая нутро. Возможно, когда-то этот же меч найдёт сердце его отца, что через лиги почувствовало удар.        Перед смертью наставив проклятый род, он наконец оставил мир. Люди сожгли его тело, и дым от того огня поднялся высоко, и пролился летними грозами. И ничего больше не стало. Остались только слёзы в плечо кузнеца, да только месть драконьей орды на руинах сокрытого города.       Так встретил свою погибель великий Златой Змий.