Согрелся?

— Ебаные ваши рождественские морозы… — Артем шмыгает носом, сжимая окоченевшими пальцами ручной металлоискатель. Игорь, до этого переминавшийся с ноги на ногу, резко активизируется, легко ударяя напарника по губам ладонью в перчатке, и кивает на храм позади них. — Не богохульствуй, — предупреждает он, и Дзюбе кажется, что совершенно не в шутку. Для него это все важно, до сих пор. Не сами храмы и соборы, это так, пережитки черт знает какого века, но вера… Его крестик больно впивается иногда в кожу, когда они ночью обнимаются. Артем морщится от фантомных ощущений. И от холода тоже. Пиздец, а не погода. Пробирает даже под теплой курткой, никакого спасения. — Чего не богохульствуй-то? Холод собачий! Им, вон, — он тоже машет рукой позади себя. В окнах храма виднеются женские светлые платки, — хорошо. Тепло. Стоят там, греются, а мы мерзнуть будем до глубокой ночи. С их стороны никто даже не заходит. Стоят вдвоем в полутьме. Выдрали их славно, конечно, в канун Рождества. Перед светлым праздником столько всего наслушались, что даже как-то и отмечать расхотелось. Хотя не то чтобы они вообще отмечали. Игорь хотел, но каждый раз в последний момент передумывал. Работа, усталость, «Тем, у меня голова болит». — Так я тебя на службу зову, а не трахаться укладываю. Артем и сейчас усмехается, качая головой. Сложно Игорю, сложно. А он даже не знает как помочь, как поддержать любимого человека, потому что что вообще они могут сделать? Это не пережитки черт знает какого века. Это их настоящее, с которым просто нужно смириться. — Садись в машину погрейся, — ведет плечом Игорь, продолжая расхаживать по своему иллюзорному квадрату. Раз-два-три... Тьфу. Не помогает это согреться. — До нее идти далеко. Игорь молчит. Артем тоже закрывает рот, чтобы не выпускать тепло, и начинает нарезать круги по хрустящему снегу. Ноги уже еле чувствуются, а пальцы рук скоро разогнуть будет нереально, а им ведь и правда… Душевные стенания прерывает Игорь, прижимаясь к его губам своими. Вот так вот, блять, просто. На холодной щеке Артем чувствует ладонь в перчатке и сам тянется обнять, но оба прекрасно понимают, что хорошего понемногу. Тепла чужого тела, которое чувствуется даже через зимнюю форму; аромата одеколона; Игоря, в конце концов, с его внезапными безрассудствами. — Согрелся? — Игорь отстраняется, поправляя шапку. Как будто вообще ничего только что не произошло. — Ага. — Улыбка сама просится на теплые после поцелуя губы. — Как будто в вулкан столкнули.