Согрелся?

Вокруг храма стоит несколько бригад, но Ерохин очень сомневается, что случись что, они смогут выбраться из этого закоулка и подоспеть вовремя. Даже не так: Ерохин не уверен, что Саня сможет развернуться в непролазных сугробах. Он совершенно не выглядит как водитель скорой. Как цыпленок — да, но не как водитель. Однако людей все равно нет, с руководством не поспоришь, да и вообще ему не до склок. По крайней мере сейчас, когда лишний раз рот открывать не хочется, чтобы драгоценное тепло не выпускать. — Холодно, — изрекает Головин, руша все надежды Саши на то, что они проведут это дежурство молча. Ерохин выпрямляется в пассажирском кресле, в полутьме освещенной еле-еле улицы улавливая, как тот разглядывает пар от собственного дыхания. Такой жест почему-то вызывает снисходительную улыбку. Нет желания возмущаться, что студенты медицинского нынче совсем отупели, ничего не хотят и маятся ерундой… Может, он это желание просто отморозил? — Минуса, конечно будет холодно, — хмыкает Саша, прикрывая глаза и снова растягиваясь в кресле. Он последние дни совершенно не спит. Все по той же причине, по какой и хиленький студент водит машину скорой — работать некому. В университеты идет столько народу, а выпускаются в итоге… Головин что-то спрашивает, говорит ли, и Саша соглашается. Наверняка какая-нибудь чушь очередная. Машина немного дрожит. Ерохину снится дом. Снится в таких мягких оттенках, что впору думать о том, что у него совсем недавно закончилась агония, а это — то состояние, из которого современная медицина еще не научилась вытаскивать людей. Мозг медленно умирает, почему-то транслируя совершенно дикие картинки. С Головиным. Нет, стоит признать, Цыпленок этот не так плох, как Ерохин его рисует (и себе, и остальным), но говорить об этом вслух кажется сродни самоубийству. Да, в больших городах процент гомосексуалов больше, значит и шансов больше, да и вообще в России развивается ЛГБТ-сеть, но Саше все равно всегда было проще молчать. Трансформировать влюбленность в отстраненность. Так лучше. Так безопаснее. — Эй. — Слышится сквозь вату. Саше не хочется просыпаться. Во снах все хорошо, пахнет горячим чаем… Он резко подбирается, протирает глаза, чтобы сфокусироваться на лице Головина. Довольном, кажется. Обычно он более… спокоен. Как будто сон еще продолжается, только пастель сменилась темной гуашью: слабая освещенность помогает увидеть два стакана и какие-то пироженки в полиэтиленовом пакете. — Не спи, замерзнешь. Держи чай. — С чего бы это? — Ерохин забирает стаканчик, обжигая холодные пальцы. — Я ведь спросил, — пожимает плечами Саша, снова делая это свое лицо. — Ты сказал, что будешь чай. Вот я и принес. — А… Ну да. Спасибо, — он растерянно салютует стаканчиком. Такие сны всегда превращают его в идиота. Идиота, который еще на что-то надеется. — С Рождеством. Они молча пьют чай. Никаких вызовов, тишина, покой. Если бояться всю жизнь, то можно так в страхе и умереть. — Сань, — легко начинает Ерохин, смотря на улицу за лобовым стеклом, — а ты на свидания ходишь? В кафе завтра в восемь, например. Слева доносится облегченный вздох. — Нет, Александр Юрьевич. Сегодня в восемь. Я позавтракать хочу.