back to WOAS

[AU, где соулмейты ментально ощущают друг друга, а так же способны отдать свою жизнь умирающей второй половинке в критической ситуации] Лита никогда не говорила ему, что их метки тяготят ее. Лита так даже не думала — он бы знал, почувствовал бы любую тень сомнения, любой оттенок горечи или недовольства. Не испытывала его кузина и стыда за то, что их родство было перечеркнуто связью куда более прочной, соединившей их во всех возможных вариантах близости навеки — само мироздание избрало их друг для друга, так разве имели значение косые взгляды и злые языки? Лита была счастлива — Роман знал это наверняка, потому что ее счастье заполняло и его самого до самого верха, делало его почти таким же солнечным и ярким, как его милая, сладкая, медовая девочка. Лита никогда, ни за что бы не отказалась от него — эта уверенность текла в его жилах вместе с кровью, Лите можно было доверять крепче, чем самому себе. Он был слишком беспечен — да, именно так, Роман Годфри был слишком опьянен любовью и так отчаянно упивался своим счастьем, что не заметил самого важного. Лита сломалась не в одночасье, нет: просто он не хотел слышать тревожных звоночков, не желал замечать задумчиво-печальной морщинки, временами пролегающей у нее на лбу, не придавал значения долгим минутам молчания и влажному блеску глаз. Как Лите удалось закрыться от него, как смогла она обойти их ментальную связь? Что ж, Лита была собою до последнего — она всегда заботилась о Романе больше, чем о себе самой, оберегая его интересы и чувства так ревностно, что порой казалось, будто она одержима своим кузеном. Впрочем, так оно и было — и именно эта одержимость в конце концов сломила ее, сделала слабой и жалкой, подтолкнула к ужасным действиям. Кровь, вытекающая из ее взрезанных вен, для Романа превратилась в лихорадку, выбила из его легких весь воздух, заставила сердце раненой птицей колотиться в груди и рваться наружу. То, что с Литой беда, было так же очевидно, как и то, что ему не успеть добраться до нее вовремя: возможно, Лита намеренно выбирала время, когда он будет в отъезде по делам компании, возможно, она планировала убить себя уже давно, и мысли об этом вызывали страх и тошноту. «Живи, Лита, живи!» — кричал он мысленно, непослушными пальцами набирая номер Питера, но Руманчек вновь колесил где-то, и оператор сухо прочел сообщение о том, что абонент недоступен. Лита не страдала, нет — ей казалось, что она все делает правильно, волны ее умиротворения достигали сознания Романа, но не успокаивали его. Он знал: это фальшивое спокойствие, кто-то заставил Литу думать, что она воплощает собой грех, что она неправильная, что она должна исправить все… Была ли это ее мать, чопорная и гневная, заклеймившая их с Литой давным-давно? Была ли это Оливия, которая в глубине души так никогда и не смирилась с мыслью, что истинной родственной душой своего сына является не она сама, а кто-то другой? Это не имело значения, на самом деле — значение имело лишь то, что он терял Литу, время песком ускользало сквозь пальцы, а в его руках не было силы, чтобы помочь то, что помогла ему обрести смысл жизни. Оставался еще один способ — Роман Годфри зубы стиснул до скрежета, всего себя собрал в нечто невесомое, яркое, сильное, чистое. Вся любовь, все надежды, вся вера — все, что было в нем хорошего, все, чем он жил и дышал, все, чем сам он и был, он отправил ей, своей Лите — говорят, это может сработать, если вселенная поверит в твою искренность. Говорят, ты умрешь, отдавая себя — частички не хватит, нужно все, до последней капли, и если решишься, то назад пути не будет. Роман ни секунды не колебался — и сделал бы так снова сто тысяч раз, лишь бы Лита освещала своей мягкой улыбкой этот бренный мир. Глядя, как медленно тускнеет и исчезает метка на его руке, Роман Годфри не боялся умирать — боялся лишь умереть слишком быстро, не увидев свою медовую девочку еще раз и не убедившись, что она никогда больше не причинит себе вреда.