back to WOAS

Из раскрытой шкатулки едва слышно лилась музыка — но для Лорен, чьи кости уже впитали в себя этот звук и вибрировали теперь с ним в едином ритме, слышать было уже не обязательно. Теперь каждая ее клеточка знала песнь Фенрира наизусть и пела ее как наяву, так и во сне. Это из-за нее, из-за шкатулки, сны становились все реальнее: все продолжительней, все четче, все чаще после пробуждения на ее запястьях проступали вовсе не призрачные синяки от хватки чужих пальцев Лорен настолько устала сражаться с образами, которые оживали в ее голове, стоило ей лишь смежить веки, настолько устала говорить «нет» и отрицать очевидное, что это должно было случиться неминуемо — ее капитуляция. После того, как она истязала себя отсутствием сна длиною в несколько суток, мир вокруг стал смазанным и гулким. Ни кофе, ни энергетические напитки больше не действовали, а жалкие попытки держать глаза открытыми приводили лишь к тому, что дрема овладевала ею даже без помощи прикрытых век. Энди был там — снова, как всегда, ждал ее на крыше. Его светлые волосы ворошил ветер, за его плечами клубилась тьма — сегодня он пришел к ней вместе с огнями ночного города, но Лорен так ни разу и не обернулась, не перегнулась через парапет, чтобы взглянуть на эти огни. Ее манила темнота, которую нес с собой ее брат. — Останься, Лорен, — Энди протягивал ей руку, он делал так каждый раз, такой обманчиво-дружелюбный, такой понимающий, готовый дать ей право выбора. До того, как его пальцы железной хваткой вцепятся в ее запястье, у Лорен в запасе лишь пара секунд. Ей уже не страшно, как тогда когда Энди сделал так впервые, и она даже больше не злится. Теперь она понимает, почему он делает это. Вот только позволить ему все еще не готова — да и будет ли готова хоть когда-то? — Останься со мной, — повторяет Энди, безмятежное лицо кривится, превращаясь в злую гримасу, светлые брови сдвигаются, на лбу пролегает морщинка… Такое знакомое, такое родное лицо — а прячется за ним уже совсем не ее брат, а какой-то страшный незнакомец, который жаждет поглотить ее душу и тело. Лорен прячет свою руку за спину — она его не коснется, не коснется Энди сама, по доброй воле, даже если он целый мир уничтожить ей пообещает. Не уничтожит все равно, потому что слишком боится остаться один — он хоть песнь Фенрира и не слышал так же явно, как Лорен, но ее влиянию поддался до самой глубины души, до самого дна, где спрятано было знание о том, чем все однажды должно закончится. — Ты ведь тоже хочешь этого, Лорен, — говорит Энди, досада смешивается с елеем в его голосе, он змеем-искусителем уже не раз оборачивался для сестры, но у Лорен всегда доставало сил на сопротивление. — Нет, Энди, — ее губы едва шевелятся, она так устала, ей бы рухнуть сейчас ему в ноги, свернуться котенком бездомным и ждать то ли расправы, то ли ласки, но отвращение все еще сильнее. И расправа, и ласка одинаково завершатся для них — о Слиянии Фенрира шкатулка ей пела неделями, но Лорен все еще боролась, все еще презирала то, что было им с братом уготовано. — Лорен, ты знаешь, что это все равно случится, — Энди бросается вперед, хватает ее, стискивает плечи ей слишком грубо, слишком жадно, в лицо ее всматривается с тоской и надеждой, а там, дальше, прячется гнев. Лорен знает, что ему так ненавистно — Энди ее саму жаждет даже сильнее, чем становления Фенрира. Это ее в монстра медленно превращает шкатулка, в Энди же монстр жил всегда — в самом темном, недосягаемом уголке ждал своего часа. — Если ты сделаешь это со мной, я никогда тебя не прощу, Энди, — шипит Лорен брату в лицо. Вот только его этой фразой больше не остановить, прощения ему не нужно больше. Губы у Энди жесткие, сухие и горячие, и поцелуй его сродни болезни, которая внезапно накатывает — у Лорен ноги подгибаются, и чтобы не упасть остается лишь вцепится брату в плечи. Он уже целовал ее прежде, но никогда вот так — требовательно, отчаянно, с мольбой и надеждой, с гневом и болью, что душили его. И уже не Фенрир взывал к ее состраданию и любви, не Фенрир срывал с нее одежду, не Фенрир сквозь зубы просил и приказывал: позволь, останься, ответь мне, люби меня, так должно быть. Лорен так устала сражаться — не с Энди, не с зовом Фенрира, а с самой собой. Так устала, что в самый последний момент даже не стала искать сил на то, чтобы сбежать, чтобы оттолкнуть брата, чтобы напомнить ему о том, кто они. Она разомкнула губы и приняла поцелуй, а затем ответила так же неистово и жадно — правда была в том, что они оба были чудовищами всегда.