Позвони мне

Юнги едет Пусан и осознает, насколько он абсурден. Найти маленький комочек счастья в городе с населением в три с половиной миллиона человек также, как высматривать глаза, которые никогда не видел, в кружке недопитого кофе. Глупо и почти бесполезно. Но Мин находит себя на нижней полке плацкарта с книгой в руках и невыполнимой мечтой в голове. Поднимает глаза и встречает напротив такие же печальные, но голубые. Глубокие и отчаянные, как море, что льется из глаз Юнги каждый вечер. Эта женщина явно прожила достаточно, чтобы читать людей по одному лишь взгляду, так, как не умеет Чимин. Ее волосы собраны в седой пучок на голове, он настолько большой, что туда, кажется, поместятся все чувства Юнги. И он бы положил их туда, потому что этой женщине очень хочется доверять. — Зачем ты едешь в Пусан, мальчик? — За своей любовью. Она немного потерялась. — Ох, лови ее, дорогой, и держи при себе. Я ведь даже не пыталась и знаешь, с чем осталась? «Расскажи мне», чуть не говорит Юнги, но вовремя одергивает себя. Если скажет, будет выглядеть глупо перед этой старушкой, да и неуважительно прозвучит это. Но Чимин бы так не подумал. Он бы сказал: «Хорошо, хен». Он бы набрал в легкие больше воздуха. Он бы начал свой рассказ с предисловия, чтобы подальше оттянуть самое интересное. Старушка достает свой чемодан. Маленький, потрепанный жизнью, весь в заплатках, от чего не ясно, какого цвета он был изначально. Открывает с тихим скрипом то ли шарниров чемодана, то ли ее суставов. Сверху лежит одежда, но женщина просовывает руку под нее и достает конверт. Пожелтевший под натиском времени, местами порванный, но с любовью склеенный. Внутри фотографии, сделанные в разных городах и годах. Их тоже пожевало время, но, по словам старушки, чувства такие же, как тогда. На первой фотографии большая компания людей. Разных возрастов и взглядов, но они стоят в одной комнате и улыбаются друг другу. На другой фотографии — мужчина, смотрящий точно в душу. Тоже улыбается, но женщина почему-то плачет. — Кто этот мужчина? — Ох, мальчик, не надо тревожить старые раны. Если заглянешь мне в душу, выплачешь пятый океан. Когда тонкие руки складывают фотографию обратно в конверт, оттуда выпадает, кажется, кусок чужого сердца. Письмо, написанное, наверное, самой любовью. Каллиграфический почерк. Не письмо, а рисунок. — Мое сердце кровоточит каждый раз, когда я читаю это письмо. Но я открываю его каждый месяц третьего числа, потому что не хочу забывать. Вдруг она берет руку Юнги в свои, такие же бледные и холодные. Сжимает, как в последний раз и в глаза смотрит. А взгляд такой, что Юнги начинает верить, что и для него это последний раз. — Мальчик, пообещай мне… нет-нет… пообещай себе, что не упустишь момент своей любви.

Юнги клянется.

***

Если вывернуть рукава всех свитеров Юнги, можно увидеть бордовые пятна запекшейся крови. Они въелись в ткань также сильно, как Чимин в сердце Юнги. И не вымывается ни порошком, ни уксусом с солью, а сердце болит сильнее от того, что Мин трет губкой и аорту зубной щеткой прочищает. «Я не режу себя, говорит Мин, проводя лезвием по коже, Я затачиваю себя» И смеется.Лжец. Юнги купил квартиру в Пусане, такую же холодную, как в Тэгу. Юнги пришлось сменить номер телефона и он боится, что теперь даже если Чимин и захочет позвонить, все равно не сможет. Юнги пишет песни непостоянным клиентам и даже не пытается улыбаться. Юнги просто ждет, а чего — сам не знает. Наверное, своей потерявшейся любви. Но любовь никогда не приходит, когда ее ждут. Любовь — незваная гостья, как Чимин на всех вечеринках, на которых бывал. Юнги звонит Чимину с каждого таксофона, что видит в Пусане. Иногда их ставят парами, поэтому Мин звонит с каждого по очереди. Он специально складывает монетки в банку, а когда собирается выходить из дома, перекладывает все в карманы темного пальто. Юнги ходит по улицам Пусана, пиная камни и свои надежды. Пытается думать о погоде, а думает о нем. Кажется, Чимин заразил его чем-то. Опасным, неизлечимым, смертельным. Тем самым на букву «л», которое люди повторяют изо дня в день, позволяя смыслу исчезнуть. К нему люди на улицах подходят. Взволнованные заглядывают в глаза, спрашиваю, все ли в порядке. — Нет-нет, все хорошо. «Приставил бы кто мне пистолет к виску и размазал бы мозги по стенке» — Все в полном порядке, — говорит он — Честное слово.

***

Впервые Юнги закуривает «Marlboro» без Чимина, когда снег покрывает крыши белым одеялом. Мин смотрит из открытого окна, выпуская дым красивыми потоками. Юнги не закрывает окна еще с осени. Он ждет тепла или кого-то с теплым голосом. Юнги узнает, что под его домом поставили новую телефонную будку и уже надевает пальто. — Господи, это так глупо. В кармане Юнги нашел последнюю монету и мятную жвачку, потому что забыл о банке. Телефонная будка намного больше таксофона, в ней, наверное, можно жить. Там есть стул и стеклянная дверь закрывается на замок. В одной уже сидит какой-то парень и, видимо, наугад набирает номер. А Юнги помнит наизусть. Кажется, если ему стереть память, он будет помнить только эти цифры из возможных. Ему не отвечают. Гудки идут до тех пор, пока извиняющийся голос женщины не говорит, что номер уже и не ответит. — Хэй! Привет! Как дела? Давно не виделись! В соседней будке, откровенно говоря, издеваются. Голос чертовски печальный и тихий, так что если бы не два часа ночи и полная тишина, Юнги бы не услышал. Это безумие, думает Мин и отвечает: — Я знаю тебя? — Нет. Эта гребанная тишина становится еще тише. Время бежит либо слишком быстро, либо его и вовсе не существует. Руки дрожать сильнее, чем голос, а голова кружится со скоростью времени. — Ты пьян? — А ты хотел бы быть сейчас пьяным? Юнги смеется. От души, даже глаза слезятся. Собеседник подхватывает комедийную волну немного дергано, но не менее громко. Мин отказывается понимать, что происходит, он просто продолжает: — У меня завтра экзамен. — Ой, у меня тоже. Мы из одного универа? — Национальный Университет Искусств в Тэгу? — Нет, пусанский. — Почему я все еще разговариваю с тобой? — Не знаю… а я почему с тобой разговариваю? — Не знаю… может потому что ты пьян? — А ты не хотел бы быть сейчас пьяным? — Нет, у меня завтра… стоп! Что происходит? — Я люблю тебя. Все. Круг замкнулся. Алиса нырнула за кроликом. Гарри получил письмо. Титаник врезался в айсберг. Джульетта выпила зелье. Люк узнал своего отца. Мулан отрезала волосы. Рассказчик встретил Тайлера. Аляска попала в аварию. Маленький принц упал со своей планеты. Чимин позвонил на неизвестный номер.

Это очень важная часть истории, благодаря которой мы не сможем предугадать конец

***

— Я тоже люблю тебя. Чимин дугой выгибается, когда слышит эти слова. Его лицо озаряет улыбкой, а Юнги пробует ее на вкус. Пак пытается что-то сказать, но слышится лишь хриплый стон, поэтому Юнги читает по губам своими, зацелованными. В квартире старшего закрыты все окна, потому что он дождался тепла. Это тепло лежит на его кровати и обхватывает ногами его бедра, тепло шепчет его имя и просит поцелуй. Юнги отдает теплу все, что оно просит. У Пака кожа отдает бронзой и, кажется, покрыта глянцем. Об нее руки обжигаешь, но, как глупый мотылек, тянешься ближе. Юнги вдруг понимает, что его итак обожженные руки ужасно смотрятся на гладкой коже. Убирает их, но Чимин ловит чуть пухлыми пальцами и к щеке прижимает. Ластится, как котенок, почти мурчит. Юнги растягивает Чимина пальцами, смоченными слюной младшего, вылизанными, чуть покусанными. Пак хнычет и сам насаживается, сжимая пальчиками голое плечо старшего. А Юнги задыхается, завороженный Чимином и любовью к нему. Его руки дрожат, от чего Пак дышит прерывестей. Его губы не могут найти точного места, поэтому целуют все, до чего дотягиваются. Юнги наклоняется ближе, разводя ноги Чимина шире. Пак приподнимается, хватается за шею старшего и шепчет: — Обещай, что никогда не забудешь меня и все, что у нас было… и будет. Внутри ломается что-то, что важнее костей. Юнги входит резко, с любовью и звонким шлепком. Голос Чимина срывается на первых секундах стона. Они замирают, окутанные нежным и вкуснопахнущим. — Обещаю.

***

Утром, как всегда, глаза ярким светом режет и пить хочется. Юнги обнимает Чимина крепче, утыкаясь носом тому в спину. Но Чимин не пахнет Чимином. Почему-то он пахнет стерильным бельем и пустотой. Но Мин глаза не открывает, потому что страшно. Потому что пустота — это ужасно. «Чимин ушел?», думает Юнги, продолжая вдыхать тошнотворный запах и держать глаза закрытыми. Сон все еще не отпускает, от чего мысли разбегаются в разные стороны, как тараканы. Мин и не собирается их ловить, потому что ненавидит этих гадких тварей. Одеяло почти упало на пол, когда Юнги пытался улечься удобнее. Он тянется рукой, не открывая глаз, но не достает. Но когда Юнги видит белоснежную комнату, одеяло убегает из его мыслей, как тот же таракан. Кровать, форточка под потолком и дверь под пятью замками. Мин опускает голые ступни на холодную плитку и замечает поднос на полу: три дольки апельсина, блюдце с четырьмя разноцветными таблетками и полный стакан — полный воздуха и сероватой воды. А рядом с подносом лежат крест на крест две сигареты «Marlboro», скуренные наполовину. Юнги забирается на кровать, вставая на цыпочки, чтобы дотянуться до свежего воздуха, пока не начал чихать. Но весь воздух выходит из легких, когда за окном машина врезается в дерево. Ряды деревьев, высаженные по одной линии, начинают падать, как домино, в которое Юнги никогда не умел играть. Мальчик с обожженными руками и слишком печальными глазами, крича, выбегает из машины. Юнги смотрит на свои руки, они плотно перевязаны бинтом, а на кисти висит бантик, как на подарке. Он слишком резко развязывает узлы и они, не выдерживая такого напора, рвутся, как все надежды Мина. Его руки, от кончиков пальцев до разветвления вен на запястье, покрыты будто второй, более плотной кожей. Точно крокодилья, слишком шершавая, слишком уродливая. «И как Чимин позволял себя касаться?», шепчет Мин, «И позволял ли вообще?», садится обратно на кровать, и свешивает ноги. Болтает ими, задевает что-то твердое и, по звуку, пустое. Чемодан, полный, кажется, чужой одежды, выезжает за рукой Юнги. Не успевает Мин подумать, как его руки уже хватают одежду и выбрасывают далеко за спину. А внизу лежит конверт. Внутри письмо и фотография той женщины из поезда, а рядом мужчина, что заставил ее плакать и еще куча людей. Парень переворачивает фото и читает подпись, написанную его почерком: «Я, мама, папа и наши друзья. Тэгу. 1974» Письмо выглядит, как тетрадный лист, исписанный вдоль и поперек. «Не упусти момент», написано там почти в каждой клеточке. Юнги садится на пол, поджимая ноги под себя. Он перечитывает каждое слово из трех повторяющихся. Снова и снова. Опять и опять. Поднимает голову и задает вопрос белой стене: — Какой момент я не должен упустить? Стена молчит, а Юнги вглядывается в нее, будто в глаза лжеца, пытаясь отыскать там правду. Но находит лишь календарь, такой же белый, почти слившийся со стеной. Если бы не обведенное красным маркером число, Юнги бы не заметил.

1996 год

Февраль

31

— Теперь ты чувствуешь реальность, Мин Юнги? — Чимин-и, ты здесь? — Конечно, ты ведь сам меня выдумал.

А голос Чимина все такой же настоящий и сломанный.