Может, потанцуем?

Цзинь Лин не знал, к кому ему еще можно было обратиться. Лишь в одном он точно был уверен: он лучше умрет, чем попросит помощи у этого придурка. Казалось бы, уверенность эта была непоколебимой и была подобна известной на все светское общество заклинателей скале с высеченными на ней четырьмя тысячами правилами ордена самых что ни на есть «благовоспитанных, зрелых» адептов во всем мире, непременно носящих чертовы повязки с не менее чертовыми невинными пушистыми облаками. Но тогда… Какого, мать вашу, черта он делает с этим мерзким Вэй У Сянем? Кажется, у Цзинь Лина окончательно поехала крыша.

Неделю назад

У Цзинь Лина примерно год ушел на то, чтобы заметить у себя некоторые изменения в своем душевном состоянии. И эти изменения были связаны с одной гусуланьской гордостью, любимчиком самого Лань Ци Женя, этого ворчливого старика, готового даже из самого испорченного ученика сделать «ангелочка в белых одеждах», — Лань Юанем. В быту его имя звучит, естественно, по-другому, и Цзинь Лину теплое и нежное «Сы Чжуй» даже сейчас импонирует куда больше, чем короткое «Юань». Более того, не только имя вызывало у наследника двух кланов смешанные чувства. Один лишь взгляд на красивые до неприличия аметистовые, искрящиеся добротой и искренним дружелюбием, глаза, — и Цзинь Лину становилось до ужаса плохо: мысли хаотично начинали сталкиваться друг с другом, образуя безобразный комок, который не в силах был распутать даже самый опытный бабушкин кошак, в животе, как у героинь из дешевых бульварных романов, начинали бесцеремонно летать бабочки, а в груди все к чертям расцветало лепестками белой, такой же невинной, как и сам Сы Чжуй, астры*. Черные, словно смоль, волосы юного адепта притягивали к себе посильнее любого магнита, а когда он «случайно» дотрагивался ими до Цзинь Лина, то наследник обоих кланов еле сдерживался от того, чтобы наконец-таки пропустить сквозь свои пальцы этот чарующий «шелк», очаровательно падающий водопадным каскадом с широких плеч. Сильная, подтянутая фигура ланьской гордости была сродни лучшим произведениям искусства китайских мастеров, да и в целом, чего греха таить, Цзинь Лину отчаянно хотелось хоть раз побывать в столь желанных сильных руках не просто как «глупое, оступившееся дитя, которого непременно надо поймать в воздухе», а как нечто… большее… что ли… Еще один год понадобился Цзинь Лину для того, чтобы понять неимоверную истину: он влюбился. Окончательно и бесповоротно. Но признаваться в этом самому предмету воздыхания он, естественно, не спешил. Не зная, как ему поступить, он пока не предпринимал решительных действий, довольствуясь лишь взглядами украдкой, поисками секретной личной информации о юном адепте, безусловно, проходившими под абсолютной анонимностью, строительством воздушных замков относительно их совместного светлого будущего. Да и где это было видано, чтобы сам глава двух сильнейших орденов вдруг признался в любви какому-то адепту? Пусть и из мощного ордена Гу Су Лань. Пусть и безмерно красивому. Пусть и самому благовоспитанному, спокойному, понимающему, ласковому. Пусть и самому лучшему. Разрываясь между желанием быть ближе к своему возлюбленному и одновременно стремлением затаить свою любовь в самых сокровенных уголках своего сердца, чтобы никто и никогда не знал о его слабости, Цзинь Лин серьезно не знал, в каком направлении ему думать. Помощи ждать было не от кого. Дядя, конечно же, в подобных делах не разбирался да и за вольнодумство мог с легкостью сломать своему дорогому племянничку ноги, чем он и угрожал Цзинь Лину с детства. Больше же близких людей у будущего главы двух орденов, в принципе, не было. Таким образом, никто не мог утешить отчаявшегося в своей любви Цзинь Лина. Хоть к Призрачному Генералу за советом иди, как говорится. Но как так оказалось, что своей жизненной мудростью с Цзинь Лином в итоге с завидным рвением сейчас делится бывший Старейшина И Лин, этот чертов обрезанный рукав и, по идее, его названый дядя, Вэй У Сянь? И почему, собственно, они сейчас сидят вместе, словно закадычные друзья, и распивают спиртные напитки? Кажется, все началось днем, когда бывший Старейшина И Лин со своим мужем, Хань Гуан Цзюнем, неизменным нефритом ордена Гу Су Лань, прогуливались по необычайному красивому зеленому, источающему приятные ароматы цветов, лугу, решив, что небольшая прогулка лишь укрепит их семейные узы, а чистый воздух пойдет на пользу здоровью. Пребывая в гармонии с природой и упиваясь своим семейным счастьем, счастливая пара вдруг наткнулась на странный комочек, смутно напоминавший человека и от которого исходила мрачная, тяжелая аура тлена и разочарования в жизни. То был Цзинь Лин. Окончательно застряв в сутолоке своих непонятных чувств, молодой глава сидел у небольшого ручейка и старался наконец разобраться в себе, но все его попытки оказывались безуспешными. Предприняв тщетные попытки заговорить с молодым человеком, Вэй У Сянь сразу понял, что Цзинь Лину требуется не абы какая помощь, а самая что ни на есть реанимация, которая могла бы вернуть юношу к жизни. Как и подобает близкому родственнику, темный заклинатель решил не оставаться в стороне и твердо вознамерился принять хоть какое-то участие в истории своего несостоявшегося племянника, которая, судя по всему, обещала быть полной грусти и невыплаканных слез. Повидавший на своем веку множество разных бед, несчастий и отвратительной скорби, Старейшина И Лин, в отличие от Хань Гуан Цзюня, даже не удивился состоянию обычно уверенного в себе Цзинь Лина, этого несколько высокомерного, целеустремленного юноши, обладающего удивительно большим потенциалом для своих юных лет. Тем более, бывший адепт ордена Юнь Мэн Цзян слишком хорошо знал дядю юноши и на своем личном опыте глубоко верил в принцип преемственности, суть которой обычно предстает перед нами в изящной обертке крылатой фразы: «яблоко от яблони далеко не падает». Цзян Чэн ведь тоже на деле являлся лишь хрупким мужчиной с довольно ранимой, постоянно стремящейся к теплу, душой. И это на всем белом свете знал только его названый брат, Вэй У Сянь. Уже только он один. — Лань Чжань, не мог бы ты оставить нас наедине? — мягко попросил своего мужа уйти Вэй У Сянь. Момент был слишком личным и требовал полной откровенности в предстоящем разговоре, так что второй нефрит ордена Гу Су Лань выглядел бы несколько неуместно на общем фоне душевного излияния. Хань Гуан Цзюнь лишь коротко кивнул и быстро покинул двух членов семьи Цзян, в душе даже не смея предположить о возможной неудаче своего супруга, отчетливо зная, что если его любимый муж вспыхнет желанием что-то сделать, то пламя его намерений не способно будет потушить даже целое море, и бывший лучший ученик ордена Цзян примет всевозможные меры для достижения своей цели и всенепременно отыщет способ вплотную подойти к своей жертве. Естественно, этот принцип распространялся и на ничего не подозревающего Цзинь Лина — тут и к гадалке не ходи! Убедившись в том, что фигура возлюбленного окончательно скрылась из виду, утонув в роскошной зелени гусуланьского леса, Вэй У Сянь снова обратился к своему племяннику: — Цзинь Лин, тебе не надоело вариться в котле, по всей видимости, успешно разъедающих тебя чувств, в одиночку? Если тебе нужна помощь, то я… — Заткнись, придурок! — Цзинь Лин резко оборвал жалкие, как ему тогда казалось, попытки Вэй Ина предложить свою помощь. — Я ни за что не стану слушать такое ничтожество, как ты, — вслед за своей предыдущей фразой, сказанной им в вспышке гнева, презрительно бросил юноша, гордо вскинув свою голову. Но, на удивление, он остался на своем месте, ненавязчиво намекая на то, что ему отнюдь не противно вести беседу, если можно было таковой ее назвать, c темным заклинателем. Этот жест приглашения, безусловно, не мог быть не замеченным зорким на всяческого рода провокациям, ухищрениям и намекам взглядом некроманта. — Ничтожеством? Ох, ну и оскорбил же меня ты сейчас! — картинно вскинув руки, с напускным возмущением воскликнул Вэй У Сянь, под конец все же позволив себе издать едкий смешок. — Ты же сам знаешь, что подобными речами ты не в состоянии задеть меня за живое, — констатировал факт Старейшина И Лин, легко улыбаясь. Даже не удостоив собеседника взглядом, Цзинь Лин презрительно фыркнул. Но спустя какое-то время, юноша все же решил выказать свое недовольство: — Ха? Ты все еще здесь? — удивился Цзинь Лин, делая вид, что последние две минуты он уж точно не замечал присутствие столь раздражающего субъекта рядом с собой, — Убирайся ко всем собачьим чертям! Не мозоль мне глаза и дай уже мне спокойно побыть одному, неужели это так сложно? Или до твоего маленького ума так медленно все доходит, что ты уже не в состоянии проявить хоть каплю тактичности? — язвительно процедил сквозь белоснежный ряд зубов будущий глава. — Ну что ты плюешься столь колкими речами, Цзинь Лин? Я всего-то хотел тебе помочь, неужто подобные благородные намерения сейчас так низко ценятся? Ох, долго же меня не было в этом мире! — вздохнув, парировал темный заклинатель, качая головой в знак вселенского сокрушения. — И не надо посылать меня прямиком к собакам! Послал бы в более пристойное место, так я бы еще понял... но... к собакам…видно, стиль ругательств ты унаследовал от Цзян Чэна, п-хах, х-хахах... — еле сдерживаясь от безумного приступа смеха, Вэй У Сянь откровенно издевался над своим племянником, что незамедлительно вызвало у объекта безобидных насмешек приступы колючего гнева. — Пошел вон отсюда! — рявкнул Цзинь Лин, в душе все же понимая, что все попытки его оказать на мерзавца влияние в целом безуспешны, и горе-дядя все равно останется трепать нервы молодому организму. И словно доказывая размышления племянника по этому поводу, Вэй У Сянь, шутливо показав язык, произнес: — Неа, не уйду! Лицо Цзинь Лина сначала все же выражало бескрайнюю ярость, но потом, к счастью, ярость сменилась страдальческой гримасой повиновения своей незавидной судьбе, суть которой состояла в продолжении поисков лучшего решения своей проблемы уже в компании назойливого мужчины. Хотя, если подумать, может все не так плохо? Быть может, Вэй У Сянь сможет помочь бедному юноше наконец разобраться в своем сердце? Цзинь Лин всерьез начал раздумывать над подобным вариантом развития событий. — Да и знаешь что, Цзинь Лин? Негоже тебе хмуриться, морщины быстрее появятся! Успокойся, успокойся! Тебе ли не знать, что будущим главам орденов следует держать себя в руках? — спросил у юноши близко знакомый со всей подоплекой заклинательской жизни Вэй Ин. Ответом ему послужило многозначительное хмыкание. — Цзинь Лин, а, Цзинь Лин? Что же такого случилось в твоей жизни, что ты сидишь тут в таком тусклом настроении, аж смотреть противно? Небось, девчонка какая-нибудь прошлась ножом по израненному сердцу? — все еще продолжая надоедать своим присутствием, посмел предположить Вэй У Сянь, ткнув пальцем в небо. Молодому мужчине вполне хватило и того, что к племяннику вернулся более здоровый цвет лица, и сам он, судя по всему, пребывал уже в своем обычном состоянии, раз уж был горазд на подобные оскорбления, но попытать счастья все же стоило: авось, расколется? И Цзинь Лин в действительности раскололся. Как если бы крепкий орех, повидавший на своем веку множество жалких чужих попыток вкусить свою нежную спелую кожицу, вдруг разбился бы только лишь из-за того, что неумелый поваренок скинул его со столешницы. — Ха, девчонка! Не то слово… - перед тем, как вконец разразиться словесными переживаниями, печально заметил Цзинь Лин. Чего греха таить, Цзинь Лин больше не мог терпеть. Ему сгодился бы любой; даже непутевый осел мог бы стать ценным собеседником в столь щекотливом деле — лишь бы кто-нибудь смог его выслушать… Строившаяся долгое время стена высокомерия, которым оградил себя когда-то племянник Цзян Чэна, начала наконец трещать по швам, не в силах противостоять юношеской страсти и любопытству: в итоге, будущий глава двух сильнейших орденов сам уже принялся делать то, чего бы всенепременно не смог бы себе позволить, находясь в здравом смысле, а именно… …рассказывать своему непутевому дяде о своей несостоявшейся любви, небольшими долями раскрывая подробности своей личной жизни и смутно прорисовывая перед Вэй Ином портрет своего возлюбленного. Видно, отчаяние отпрыска Вань Ина наконец дошло до своей точки кипения, что в свою очередь повлекло за собой ряд неблагоприятных последствий: казалось, будто горечь помутила весь его разум, заполнила липкой своей сутью сознание, завлекло сердце в ужасную чащобу, где кроме иллюзорных ожиданий невозможно было ничего встретить. Иначе, как еще можно было объяснить то, что он (!), Цзинь Лин, сам будущий сильнейший глава двух мощнейших орденов, гордость волевого ордена Юнь Мэн и богатого клана Цзинь, вдруг ни с того ни с сего… … начал раскладывать все свои беды и печали на блюдечке с иронично голубой каемочкой этому…этому…мерзкому обрезанному рукаву? Что же до Вэй у Сяня, то некромант, безусловно, ожидал чего-то подобного, но в глубине души свято верил в то, что объектом для беспокойства маленького Цзинь Лина стала отнюдь не любовь, а недавняя, неудачно окончившаяся охота гусуланьской молодежи, в результате которой юнцов пришлось спасать вовремя тогда зазвучавшими звуками прекрасного гуциня и призрачной флейты. Стоило отдать должное: даже умудренного тяжелой жизни в обществе заклинателей Вэй У Сяня юному Цзинь Лину удалось сильно удивить. Очень сильно. — Ты не понимаешь… о-о-он так прекрасен, словно весь выточен из самого дорогого хэтяньского нефрита самым искусным мастером Поднебесной. Его кожа столь бела и гладка на ощупь, что кажется, будто она сделана из самого качественного китайского шелка. Аромат, который он источает, подобен самому сладкому меду, что везут через тысячи миль именитые купцы и торговцы. А его голос… бальзам на душу, не иначе! Такой глубокий и проникновенный, что невольно начинаешь сожалеть о том, что родился не прекрасной девушкой, чьей красотой можно было бы затмить весь императорский гарем! — словесный поток Цзинь Лина, сплошь усыпанный похвалой таинственному незнакомцу, поверг Вэй У Сяня в шок. Кто-то, мало того что вскружил его племяннику голову, не оставив от прежнего Цзиня и капли холодной надменности, еще, судя по всему, являлся… мужчиной? — Подожди, Цзинь Лин, попридержи лошадей! Подожди… — пытался собраться с мыслями Вэй У Сянь, — Ты что, влюбился? Вопрос этот был задан скорее для того, чтобы окончательно убедиться в своей правоте, а не для того, чтобы как-то подколоть собеседника, сделать ему больно… — Ты что, придурок?! До сих пор не понял? Святые юньмэнские лотосы, неужели у меня и впрямь настолько тупой дядя? Или мертвецы украдкой успели слопать весь твой крошечный мозг без остатка? Объясняю для особо одаренных: да, да, да! Я влюбился! — последние слова Цзинь Лина вышли настолько громкими для тихой местности Гу Су, что наследник двух кланов невольно закрыл руками себе рот, багровея и от смущения и от злости, перемешанной с досадой. — О боже, — только и смог вымолвить пораженный до глубины души Вэй У Сянь. Но, быстро взяв себя в руки, продолжил: — Цзинь Лин, я...я...искренне поздравляю тебя! Наконец ты возмужал! Хоть твой избранник и мужчина, как я понимаю, но уверен, что ты с ним сможешь достичь небывалых высот! Как его зовут? Из какого он ордена? Я его знаю? — весь загоревшись от энтузиазма, засыпал вопросами смущенного бедолагу Старейшина, на радостях заключив также своего племянника в крепкие объятия. — Пошел прочь! — с силой оттолкнул от себя темного заклинателя Цзинь Лин, смутившись еще сильнее. Казалось, будто в его душе горячими парами начала вздуваться вулканическая лава, все его естество так и кричало выдать себя с потрохами, открыться белу свету и одновременно яростной пощечиной влепить собеседнику мысль о том, что ему не помешало бы взять уроки примитивного этикета и научиться наконец простой истине: кто, черт возьми, вообще способен так сильно давить на только-только открывшееся влюбленное сердце, уже сплошь покрытое кровоподтеками?! Верх наглости, не иначе. — Да, ты его знаешь! Это, черт возьми, твой сын! — снова закричал Цзинь Лин, не в силах больше сдерживаться. В уголках глаз его застыли слезы обиды, а румянец на щеках разгорелся алым пламенем. Пропади ты пропадом, глупая любовь! — Сын? — переспросил своего племянника Вэй Ин, все больше удивляясь словам Цзинь Лина. — Стоп, ты же не хочешь сказать. Хаха, да ты верно шутишь… серьезно?! — раскрыв рот от изумления, в сердцах выпалил Вэй У Сянь. — Ты влюбился в Сы Чжуя?! — еще громче завопил Вэй Ин, разрываясь от переполнявшего его счастья, ведь... Его сын и его племянник! Это же событие века! — Тише ты, придурок! Ты еще громче заори, идиот! — недовольно цыкнул на оравшего как базарная баба Вэй У Сяня Цзинь Лин. И как раз вовремя. Ведь не успели два наших героя-любовника перейти к самой интересной части разговора, как за лесом послышались до ужаса знакомые голоса: — Сы Чжуй, смотри! Опять эти несносные кролики вышли за пределы выделенной специально для них территории! Надо их поймать, пока не худо стало. — Ахаха, Цзин И, умерь свой пыл! Дай безобидным существам всласть насладиться этим прекрасным лугом! Что было дальше Цзинь Лин смутно помнил. Мало того, что его сердце пустилось в безудержный пляс от одного лишь близкого присутствия своего предмета воздыхания, так еще, кажется, Вэй У Сянь повел его в цзинши Хань Гуан Цзюня и, из пола достав несколько подозрительных бочонков с не менее подозрительными надписями на них, стал разливать бордовую жидкость в какие-то непонятные бокалы, явно что-то замышляя. Потом… потом… Без толку! На следующий день Цзинь Лин упорно не мог вспомнить, каким образом начал распивать вместе со своим дядей содержимое бочонков, которое, как оказалось, было «Улыбкой императора». Хотя стоило признать: быть может, молодой глава и вовсе не хотел поднимать столь постыдные воспоминания из глубин своего сознания… Только некоторые обрывки завязавшегося разговора надоедливо маячили перед глазами, неумолимо вгоняя юношу в краску: — Ик! Ты только предстаааааавь! …ик… он нагло флиртует с этими крашеными девицами перед моими, представь, моими глазами! ик… ни стыда ни совести… улыбается этой своей ослепительной улыбкой всем! естественно, по нему уже вся женская часть Гу Су сохнет, и я, мать его, тоже! как же я хочу его... повязку, слушай, а как ты вообще соблазнил Хань Гуан Цзюня? будь другом, поделись секретом, раз уж такое дело, –по всей видимости, Цзинь Лин унесся в мир пьяных грез уже с одного бокала, так что говорить с ним было уже проще и, безусловно, приятнее, ибо юноша уже сам беззастенчиво раскрывал перед своим собеседником свои желания. — О, как я соблазнил эту ходячую копию стены послушания? Все просто! Хотя, стоп… все не так просто. Мы то с Лань Чжанем прошли через многие испытания вместе, что и укрепило нашу с ним любовь, а вот вы с Сы Чжуем. Опыта явно не хватает! Но не расстраивайся, скажу я тебе самый действенный способ. После него Лань Чжань меня чуть ли не неделю из цзинши не выпускал, хаха! Да не смущайся ты так! Вот тут уже все просто: тебе нужно просто станцевать! Не делай такое удивленное лицо, прошу тебя. Скажу тебе по секрету, я совершенно не знаю предпочтений своего сына, но на сто процентов уверен, что танец, который я когда-то показывал Лань Чжаню, после чего, хм, не буду говорить, что произошло — сам знать должен, не маленький, — пронзит сердце Сы Чжуя насквозь, и все его мысли разом улетучатся! Не веришь? О, я обещаю, будет интересно! Если хочешь, могу с завтрашнего дня взяться за твое обучение. О господи, какой же я умный! - не стоило даже гадать насчет Вэй У Сяня, который верно подталкивал своего племянника на путь тонкого мастерства обольщения: мужчина в ту ночь почти незамедлительно получил от юноши согласие на эксперимент. Как говорится, кто бы сомневался!

Настоящее время

Вот так Цзинь Лин на время стал «покорным учеником опытного во всяческого рода соблазнениях мастера Вэй У Сяня». Танец, который они разучивали, и вправду оказался верхом развратности и совершенно не соответствовал всем существующим на тот момент моральным устоям, даже если и брачным. И как только этот мерзкий обрезанный рукав смог додуматься до такого? Цзинь Лину было болезненно стыдно; весь он постоянно кипел от гнева, смущения и огромной досады, но продолжал послушно следовать указаниям «учителя». Ведь, ведь… Ради любви все способы хороши? «Обещаю, ты поднимешь на меня свой гребаный взгляд, Лань Сы Чжуй!» — напоследок успел подумать, предвкушая сладкий час расплаты и морально готовясь к следующему дню «тренировок», Цзинь Лин, прежде чем провалиться в мягкие объятия Морфея.