Руки твои - мои небеса

Looking up from underneath Fractured moonlight on the sea Reflections still look the same to me As before I went under

У твоих глаз цвет грозового неба. Сизо-серый, темно-синие прожилки от зрачка разбегаются, по краю радужки — чернильный круг. Руки у тебя чуть шершавые, теплые, крепкие. Ложатся на мое лицо, гладят, успокаивают. Дыхание у моего виска горячее. Жжет кожу. Пальцы переплетаешь с моими. Целуешь в лоб. Прижимаешь к себе. Я в твоих руках будто в теплых волнах качаюсь. — Затик, это всего на пару дней, — в твоем голосе сегодня хриплости больше чем обычно. — Меня успокаиваешь или себя? — дышу тебе куда-то в плечо, взгляд поднимаю, оторваться не могу. — Себя, конечно. Телефон звякает. Такси уже здесь. — Хорошо, что ты не едешь меня провожать. Я бы рыдал! — заявляю с бравадой, шутить пытаюсь, а глаза на самом деле предательски щиплет. — Если будешь постить грустные сторис, я тебя покусаю! — в доказательство прихватываешь плечо. Потом пальцами ласково за подбородок мое лицо поднимаешь, губами к губам прижимаешься и шепчешь как-то отчаянно. — Езжай сейчас, пожалуйста, иначе я тебя никуда не отпущу. Двигатель за бортом гудит, под крылом самолета — сплошь облака. Неосознанно вожу по экрану телефона, будто гладя твое лицо на заставке. Злюсь на себя немного. Пару-тройку дней. Что же мне тогда так тошно без тебя?

And it's peaceful in the deep 'Cause either way you cannot breathe

Пять минут уже нового года. На улице стою. Всего минус четыре, но слякоть вокруг. Мокро и холодно. До самых костей. Папа поджигает фитиль. Смотрю в небо. Искры красные и золотые летят в разные стороны. Красиво, конечно. Но пусто. Мама никак не может справиться с китайским фонариком. — Затик, помоги. А мне имя мое же как ведро воды за шиворот. Неправильно. Ты тоже моя семья. Ты должен быть здесь. Белый квадратик загорается. Тонкий бумажный колпак наполняется теплом и светом. Мама мне улыбается. Я ей в ответ. Поднимаем фонарик, держа в четыре руки. — Загадай желание. Кир, ты же знаешь, да, что я загадал?

No need to pray, no need to speak Now I am under

Я слишком привык греться на ночь в твоих руках, и вода горячая-горячая сейчас мне вообще не помогает. Рукой вытираю запотевшее стекло. Я утащил твой дезодорант. Будто случайно кинул в чемодан. Прости. Я слишком люблю пахнуть т о б о й.

Oh, and it's breaking over me A thousand miles out to the sea bed Found the place to rest my head

Мама сидит в ногах моей кровати. Ждет. Я рядом сажусь, обнимаю ее крепко, как она меня когда-то. Она хихикает тонко, пытается меня пощекотать. — У тебя в Москве остался кто-то? — смотрит чуть лукаво. — Так сильно заметно? — Тебе честно сказать? — голову на плечо мне кладет, по коленке трепет. — Он звонил, кстати, только что. Я еле удерживаюсь сразу от двух вещей: не схватить телефон и не заорать. — Мама, это… — Не то, что я думаю? Я трубку не брала, но ваши мордашки на экране все сами сказали, — внезапно она руку мою сжимает крепко и шепчет так же отчаянно как ты позавчера. — Ты только счастлив будь. Пожалуйста.

Never let me go, never let me go Never let me go, never let me go

— Шестое января — самый тупой день, чтобы ехать в ГУМ, — заявляю авторитетно, выбравшись с мороженым в руках к тебе из толпы. — Я знаю. — А чего мы тогда сюда приперлись? — Ничего ты не понимаешь. Мороженое в ГУМе в Сочельник — это семейная традиция, — подмигиваешь и улыбаешься. Сегодня в твоих глазах настоящие смешинки. Кружат как снежинки там, на улице. — Семейная? — спрашиваю, когда ты уже хрустишь вафельным стаканчиком. По лбу мне стучишь. — До тебя, как до жирафа. — Мы не будем брать эту футболку! Она с цветочками! — категорично качаю головой и хочу покрутить у виска. — Кирилл, серьезно? Мы не педики. — Извини, конечно, а кто?! — Мы любим друг друга. А педики — это браслетики всякие там, розовые кофточки. Ты смехом взрываешься и глазами мою футболку сверлишь. Опускаю глаза и тут же их закатываю. — Иди нахер! Ну розовая, да! Что было, то и надел! — Честно, я когда увидел, что ты сегодня нацепил, понял, что блестящий рюкзак на игры — это еще не предел. — Кирилл… — Ладно, ладно. Все равно ты мне без одежды нравишься больше.

And the arms of the ocean are carrying me And all this devotion was rushing over me

Часовые пояса — зло. Я еле держу глаза открытыми после полуночи. — Давай спать, пожалуйста, — прячусь с головой под одеялом. Ты хохочешь, головой качаешь. Садишься, снимаешь с запястья часы. Рукой нашариваешь мои холодные ноги. — Опять? — Я ни за что не встану за носками. Я хочу спать! — дергаюсь, в одеяло сильнее заворачиваюсь, а ты все смеешься. — Сказать-то ты можешь, — ко мне ныряешь, целуешь быстрым смазанным поцелуем, вниз языком скользишь, кусаешь за бок, а потом над коленом. Я ворчу, но улыбаюсь. Люблю нашу возню в кровати больше всего на свете.

And the questions I have for a sinner like me But the arms of the ocean deliver me

Держишь меня за щиколотки, носки теплые натягиваешь, под косточкой на щиколотке целуешь. К себе дергаешь, нависаешь. Я тут же тебя за шею к себе прижимаю, губы твои нахожу, целую жадно, мне нужен твой кислород. Дай. Мне эти дни совсем нечем было дышать. Твой язык скользит по моей шее, зубами впиваешься в плечо, рукой уже внизу шаришь, пресс гладишь, трусы вниз дергаешь, сжимаешь. Я рычу громко в голос. Хочу чтобы ты знал. Мне нужно тебя чувствовать. Мне нужно чувствовать себя твоим. Я хочу тобой пахнуть. Жмусь, в ответ кусаюсь, в тебя пытаюсь вплавиться. Пожалуйста, будь со мной счастлив. За плечи тебя обнимаю крепко-крепко. Пожалуйста, Кир.

Deliver me Never let me go, never let me go

Ты во дворе возишься. За собаками бегаешь. Чайник свистит во всю, а мне глаз от тебя не оторвать. Утро Рождества. — Господи, Тенир, во всех твоих именах, что знаю я и не знаю, — смотрю в сизо-серое небо цветом твоих глаз. — Пожалуйста, пусть мы будем всегда счастливы так как сейчас.