Кто я для тебя?

Репетиция затянулась до позднего вечера. Джек сидел на том же стуле, наблюдая за тем, как группа отрабатывает песню за песней. Он старался не смотреть на Бруклина — точнее, старался делать вид, что не смотрит. Но каждый раз, когда голос блондина взлетал в высоких нотах или тот смеялся над шуткой Рая, внутри Джека что-то болезненно сжималось. — Всё, ребята, — Энди хлопнул ладонью по пульту, откидываясь на спинку кресла. — На сегодня хватит. Завтра в это же время. Майки первым поднялся с дивана, потянулся и хлопнул Джека по плечу: — Ты выжил, новенький. Брук, он твой, развлекай. — С этими словами он вышел из студии, утягивая за собой Энди. Рай задержался у двери. Он перевёл взгляд с Джека на Бруклина и усмехнулся: — Брук, ты уверен, что ему стоит здесь сидеть? Мы вообще-то закрытая группа. — Рай, — голос Бруклина стал твёрже, чем Джек слышал до этого. — Я сказал, он остаётся. Рай скрестил руки на груди, и между ними повисло напряжение. Джек почувствовал себя маленьким и ненужным. Он хотел провалиться сквозь пол, но вместо этого просто вцепился пальцами в край стула. — Как хочешь, — пожал плечами Рай, но в его глазах сверкнуло что-то холодное. — Но если Энди спросит, я предупреждал. Он вышел, хлопнув дверью сильнее, чем следовало. Бруклин выдохнул и повернулся к Джеку. — Прости. Он не всегда такой. — Ты не должен был из-за меня ссориться с ним, — тихо сказал Джек, не поднимая глаз. — Я правда лишний. — Нет! — Бруклин резко подошёл к нему и опустился на корточки, заставляя Джека посмотреть на него. — Ты не лишний. Слышишь меня? Я… — он запнулся, и в его голосе мелькнула неуверенность. — Я хочу, чтобы ты остался. Если ты, конечно, сам этого хочешь. Джек молчал. Внутри всё кипело. Он хотел остаться. Он хотел быть рядом с этим парнем до бесконечности. Но сцена с Раем, ревность, которая разъедала его изнутри, и чувство, что он вторгается в чужую территорию — всё это мешало сказать правду. — Брук, я не умею петь перед публикой, — наконец выдавил он. — В парке было один раз, и я чуть не сбежал. — Ты отлично спел! — Бруклин рассмеялся, и этот смех разбил лёд внутри Джека. — И вообще, я же сказал: ты и я — и больше никого. Ну… — он смутился, — по крайней мере, для начала. Они сидели в пустой студии. Тишина нарушалась только гулом вентиляции и тихим шумом города за окном. Бруклин вдруг встал и подошёл к старому пианино, стоявшему в углу. Он провёл пальцами по клавишам, извлекая мягкий аккорд. — Хочешь, я тебе кое-что сыграю? — спросил он, не оборачиваясь. Джек подошёл ближе и сел на скамейку рядом с ним. Бруклин начал играть тихую мелодию. Джек узнал её: кавер на "Say You Won't Let Go" Джеймса Артура. Они часто пели её на канале. — Ты её знаешь? — спросил Бруклин краем глаза. — Знаю, — кивнул Джек. — Это одна из ваших песен. — Наших, — поправил его Бруклин, и Джек почувствовал, как тепло разливается по груди. Блондин повернулся к нему и улыбнулся: — Спой со мной? Только тихо. Для меня. Джек сглотнул. Он смотрел на профиль Бруклина, на его длинные пальцы, скользящие по клавишам, на лёгкую улыбку, которая не сходила с его лица. И в этом моменте не было никого: ни Рая, ни Энди, ни публики. — Только не смейся, — прошептал Джек и начал петь. Его голос вплетался в мелодию, неуверенно сначала, но потом всё смелее. Бруклин играл, не сводя с него глаз. Джек закрыл глаза, чтобы не видеть этот пронизывающий взгляд, но голос его дрогнул на припеве: "I'll never let you go…" — Джек, — тихо позвал Бруклин. Шатен открыл глаза. Блондин перестал играть и смотрел на него так, что у Джека перехватило дыхание. В изумрудных глазах горело что-то тёплое, почти обжигающее. — Ты не представляешь, как ты красиво поёшь, — выдохнул Бруклин. — И как же я хочу, чтобы ты был в нашей группе. — В вашей группе? — растерялся Джек. — Но я же… — Я поговорю с Энди, — перебил его Бруклин. — Я ему докажу, что ты нужен нам. Тебе нужно только согласиться. Джек хотел сказать «нет». Он хотел сказать, что боится, что не справится, что он всего лишь случайный прохожий. Но вместо этого он просто кивнул. — Хорошо, — прошептал он. — Я попробую. Улыбка, осветившая лицо Бруклина, стоила всех его сомнений.