fraught with danger

Песня: Nothing But Thieves - Six Billion       - Шалом, мистер Шелби! - торжествующе кричит Джонсон, врываясь в кабинет, подобно надвигающейся буре революции, сметающей всё подчистую. - Я, надеюсь, не сильно вам мешаю. О, как же тут просторно … Девушка, осматриваясь по сторонам, быстро преодолевает расстояние от двери до письменного стола, за которым с самого обеда располагается Томас, полностью погрузившись в работу. У него - тлеющая сигарета в правой руке, очки на переносице и лёгкая ухмылка на губах.       - Как всегда, без стука, - тихо выдавливает из себя мужчина, не обращая внимания на гостью. Она ставит бутылку обжигающего пойла, которую украла со стола в гостиной, прям у его носа и усаживается в кресло напротив, ловко запрокидывая ногу на ногу. Поправляет платье, выпрямляет спину – привычки, выработанные за полгода и крепко укоренившиеся в системе. Всё-таки её нынешнему статусу приписываются определённые принципы и маленькие, однако очень надоедливые и бессмысленные порядки. Томас, наконец, отрывается от записей и откладывает их в сторону.       - Налейте мне вашего джина! Я хочу попробовать, какова на вкус эта отрава.       - Неужели думаешь, что он так плох?       - Не знаю-не знаю, мистер Шелби. Помнится, мешать алкоголь в бочках было не вашим любимым занятием. Мужчина криво улыбается, заполняя бокал на треть, как подобает в их чопорном обществе. Себе не наливает: алкоголь в его-то годы лихо затуманивает мозг и мешает исполнению должностных обязанностей. Томас лёгким движением стряхивает табачный пепел и внимательно наблюдает за её непосредственной реакцией. Шелби только сейчас удаётся рассмотреть давнего друга: тонкие пальцы, ярко-алые губы, оставляющие отпечаток на краешке стекла, в каждом движении заложена женственность, грациозность, в каждом вздохе отпечатано прошлое - перед ним будто бы совершенно другой человек.       - Ох, - девушка недоверчиво морщится. - До чего ж сладкий.       - Человек, знающий в этом толк, однажды поведал мне, что на западе аристократия любит джин послаще. Маску безразличия легко пробить, и об этом знает каждая хитрая бестия. Лили крепко сжимает бокал, в груди всё жжётся далеко не от алкоголя – от злости, ведь девушка не глупа. Она понимает, о ком тот ведёт речь. А боль скребётся, скребётся, скребётся под кожей... Томас всё же улавливает едва видимую, но резкую перемену в настрое Джонсон, поэтому прокашливается и отводит взгляд.       - Где ты остановилась?       - Ну, я ещё не решила. Может, заеду к тёте Полли или займу комнату в отеле неподалёку. Я ненадолго. Неловкая тишина давит на обоих. Мужчина медленно затягивается.       - Останешься у меня. Полли нужно немного места и тишины. В городе постоянно устраивают забастовки, тебе проходу не дадут. Скажешь Мэри, чтобы подготовила одну из гостевых спален. Лили сладко усмехается, слегка запрокидывая голову назад. Ещё джина для храбрости!       - Я приехала не отдохнуть, мистер Шелби, а обсудить важные дела. Одно - напрямую касается вас. Томас хмурится, категорически не понимая, почему девчонка обращается к нему на «вы», и старается не акцентировать на этом внимания. Они всегда были на «ты», несмотря на значительную разницу в возрасте, даже в те переломные моменты, когда место и ситуация требовали более строгого обращения. Прошлая Лили не видела границ и не знала такого понятия, как «тактичность». Томасу впервые за продолжительное время становится не по себе. Нет, не может быть: совести у него уж точно не осталось. Большая вероятность, что назойливое чувство исходит от неловкости. Она выискивает хотя бы каплю сострадания в его окаменелом лице, а он старается скрыть всеми силами эмоции (впрочем, как всегда), поэтому снова затягивается, долго, до горечи под языком, и в невесомом жесте руки дает добро на обсуждение.       - Это - просьба, - сначала девчонка начинает неуверенно, отпивая немного, однако воспоминания лезут в голову и давят, давят, давят … Лили тут же поправляет себя. - Или нет, - она выдаёт ухмылку. Очень ядовитую. - Это самое настоящее наставление. Мужчина внимает каждому слову и, в конце концов, удивлённо ведёт бровью. Правда, с явной насмешкой, ведь те, кто когда-либо указывали Томасу Шелби, давно зарыты глубоко-глубоко в мёрзлую землю. Она собирается с мыслями несколько секунд, набирает в лёгкие побольше воздуха, пытается быть мужественной. Да, именно мужественной, чтобы выложить всё, как надо, как «репетировали».       - Вам придётся выкупить весь бизнес Алфи Соломонса по причине того, что я не смогу вести дальше дела в одиночку, - монотонно протягивает Лили. Девушка ждёт с его стороны хотя бы признание в совершённом, не говоря уже о раскаянии. - - Приобретёте несколько предприятий, поставите своих людей, расширите тем самым влияние Шелби, а это вам на руку, - бойко подмечает она. - Вы же не хотите, чтобы какие-то там итальяшки стали вашими соседями, угу? Конец фразы Томас дослушивает уже краем уха: он поражается, насколько быстро взбалмошная девчонка с вечно распущенными волосами и ножом за поясом превратилась в сдержанную даму, знающую себе цену, малость надменную, но с тем же суровым выражением лица и железным характером. Мужчина подмечает, что Лили стала непростительно похожа на его сестру. Единственное, что их отличает – привычка заканчивать речь этим странным «угу», которую наверняка Джонсон невольно переняла от старого еврейского жида.       - Закинете символичную сумму на мой счет и распрощаемся навсегда, - заканчивает она. - Вы больше меня не увидите.       - И куда ты отправишься?       - А это уже не ваше дело! Томас кивает головой, соглашаясь.       - Знаешь, в чём парадокс? – он тушит сигару об уголок пепельницы и встаёт, чтобы переставить её на другой край стола. Так, на всякий случай. - Я был уверен, что убью двух зайцев: ты ведь никогда его не любила. Внутри девушки будто что-то щёлкает, дрожит и трещит, как лёд, надрывно и громко так хрустит. Ломает. Опять блядская трясучка. Молниеносная дрожь пробирает тело, словно при приступе лихорадки, в висках - неприятное пульсирующее ощущение. Гнев Лили некстати достигает своего апогея. Пощёчина. О, сколько таких повидало его истомлённое лицо! Сам дьявол не возьмётся сосчитать. Жёны и матери, сёстры убитых и даже проститутки – всем женщинам, которые пылали от ненависти к личности Томаса, хотелось выколоть ему глаза, да только смелости не хватало. Эта пощёчина, звонкая и оглушительная, отличалась от остальных. Она была чересчур яростной и даже унизительной.       - Кому как ни вам говорить о любви, мистер Шелби, - шипит Лили, подаваясь вперед. Их разделяют несчастные сантиметры, и девушка пытается не терять самообладания. Она старательно прячет сжатые кулаки в подоле платья, ногти болезненно впиваются в кожу на ладонях. - Она умерла, - кивает девушка. – Грэйс умерла, и больше настоящей привязанности вы уж точно не испытывали, так ли? Всё что остаётся, так это – трахать новеньких шлюх и давать надежды наивным бабам. А у Лиззи ребёнок тоже ваш, м? У мужчины крепко сжимается челюсть и желваки играют на скулах. Моментально эти его диковинные глаза-бриллианты меркнут, ведь любое упоминание о мёртвой жене отзывается резью в сердце. Томас на протяжении нескольких лет восстанавливает трещины, старается залатать раны, небрежно, на скорую руку затягивая их нитками, да посильнее, но каждая сволочь считает должным тыкать Шелби носом в одно и то же, как несуразного щенка.       - Не смей говорить о ней, - с каждым словом голос мужчины всё повышается. – Не смей вспоминать о Грэйс!       - Вы! – протягивает она, переходя практически на крик, чтобы казаться всё также непоколебимой, чтобы возвыситься над его тоном, чтобы, наконец, достучатся до его чёрствой души, если, естественно, от неё хоть что-то осталось. – Вы убили моего мужа! Я полюбила Алфи, потому что так было правильно, а вы, - она тыкает пальцем в Томаса. – Убили его на последних годах жизни! Бешеный взгляд Шелби блуждает по кабинету, и едва ли это состояние можно принять за признание или угрызение - скорее за возмущение. Голос девушки предательски срывается, и она позволяет. Позволяет себе даже пустить слезу, не имея сил более сдерживать этот шквал эмоций.       - Вы говорили, что так будет правильно …       - Соломонс предал мою семью.       - Я знаю. У каждого свои способы защиты: Лили Джонсон плачет, но сквозь слёзы, небрежно вытираемые тыльной стороной ладони, продолжает стоять до конца, Томас Шелби создаёт видимость полнейшего безразличия, уставившись в стену, и, пока остальные мечутся в исступлении, тщательно продумывает очередной план в голове.       - Я знаю, что он предал вас, - протягивает девчонка, выдыхая. – Он п-пришёл в тот вечер и всё мне рассказал, и добавил в при-д-дачу: «Томм-м-и справится. Этот-т чёртов цыган всегда справлялся с такими убл-ю-юдками», - она мало того, что захлёбывается слезами, так ещё и пытается изобразить манеру речи мужа на лад дешёвенькой актрисы из театра. – «А м-мы с тобой уедем на южный берег Франции, только переждём недельку в эт-той дыре, угу, заляжем на дн-о-о». У мужчины уголки губ вздрагивают, а в собственных мыслях сам он во всю улыбается из-за никчёмного представления.       - А потом я нах-х-ожу его на берегу этой грёбанной реки, переполненной дерьмом и тр-р-упами, с пулей в голове. Речь девчонки заканчивается мрачно, с короткими всхлипами – кажется, Томас Шелби с облегчением выдыхает, опираясь руками на край стола, поскольку разговор его порядком утомил. Лили, охваченная мелкой дрожью, допивает остатки джина и судорожно копается в маленькой сумке, чтобы найти заранее подготовленные документы.       - Подписывай, - обречённо произносит она, бросая парочку связанных бумаг перед ним.       - Ты хорошо подумала? – хрипло шепчет мужчина. В кабинете снова воцаряется тишина, и Шелби различает знакомый свист гуляющих цыган, разжигающих костры на улице неподалёку от поместья. Напряжение так и витает в воздухе среди рассеивающегося дыма, и глубокое молчание заполняет помещение.       - Если бы мы не были так давно знакомы, Томас, я бы перерезала тебе горло прямо сейчас, - чётко проговаривает девушка. – Подписывай!       - В Америке итальянцы, о которых ты говорила, всё ещё держат обиду на семью Шелби, - непринужденно, ещё и с долей некой иронии уточняет мужчина, поднимая свои искрящиеся глаза. Джонсон так и видит, как в них пляшут черти… Дьявол! Томас держал в памяти так долго тот факт, что в далёком прошлом девчонка грезила о поездке в Нью-Йорк или Чикаго. Конечно, он знал, куда она отправится, и всё давно переиграл. Внезапно Лили хватает бокал, мирно покоившийся на столе, и со всей дури бросает его на пол. Секунда - в голове эхом отражается звон разбитого стекла.       - Подпиши же, мать твою, эти чёртовы бумаги! Томас скалится, ведь именно в этот момент он видит, как нарочитая манерность в её поведении испаряется вместе с рассудком – такая Лили ему больше по вкусу. Дерзкая, отчаянная, грубая. Такую Лили он доверил Алфи Соломонсу когда-то и сейчас осознал, что совершил глупую оплошность. А она всё не может угомониться: кричит, кричит, кричит, повторяет одно и то же слово по несколько раз. Перед ним – та, прошлая Лили, что не контролирует себя и не хочет быть усмирённой.       - Извините, мистер Шелби! - перепуганная Мэри привлекает внимание обоих. Девчонка испуганно оборачивается, пропуская про себя ругательства, и немного конфузится. – Вас зовет миссис Беатрис Штафферд , чтобы обсудить вложения в благотворительный фонд …       - Передайте, что я спущусь через пять минут, - перебивает Шелби, кивая, и делает вид, что ничего не происходит. Он вновь надевает очки, чтобы прочитать условия договора, но, опомнившись, останавливает служанку. – А, Мэри, подготовьте спальню на втором этаже в гостевом крыле, мисс Джонсон останется ночевать у нас. Женщина незамедлительно кивает и с большим желанием как можно быстрее покинуть кабинет захлопывает за собой дверь.       - Ну, что ж, воля твоя! – он спокойно ищёт портсигар среди прочего хлама, заполняющего письменный стол, но Лили опережает: находит первой, протягивает руку и ждёт, пока тот перехватит вещь. – Спасибо! – Томас тянет время, закуривает, наблюдая, как девчонка пытается отдышаться и аккуратно защёлкивает чёрный редикюль. – Я обязательно прочту это перед сном и подумаю над предложением.       Издевается.       - Сделка выгодная, - Лили вытягивает странную улыбку: ни то презрительную, ни то снисходительную. – А ты любишь выгодные сделки. Томас Шелби оставляет последнее слово за девчонкой, что заносчиво вздёргивает нос и неспешно, ровной и горделивой походкой направляется к выходу. Да, напыщенности в любом амплуа у этой дамы не занимать. Стук от каблуков разносится по помещению, затем эхом исходит от стен коридора. Через пару секунд – безмолвие и умиротворение – признаки того, что Томас Шелби – снова удачно – снова остался жив.