Исповедь

Я помню всё, и всё забыл. Кого искал, кого любил. Я проходил сквозь эти стены. Я не хочу смотреть назад. Где пламенеющий закат. Себе и мне вскрывает вены. Я помню, как все начиналось. Помню твои синие глаза в обжигающе ярком римском солнце. Они порицали меня. Пытались спасти? Грустили, когда им приходилось видеть НАС. Да, я думаю МЫ появились уже тогда, в самый разгар казни. Прохладные пальцы сжали мою руку, а темные глаза с ленивой лаской ответили на мой растерянный взгляд. Франц, этот человек умирал. Ты помнишь? С кровавым отчаянием, лившимся по всем площадям Рима, он умирал под веселое улюлюканье толпы. Но мне было все равно. Да, я побледнел. Я видел, как ты упал без чувств там, в пестроте ложи. Но мне было все равно. Я едва не потерял сознание следом за тобой. Эти губы, ядовито и жадно улыбавшиеся, с маниакальным удовольствием вдыхавшие кровавые пары, они приблизились ко мне! Крики становились все ожесточенней. Мне. Было. Все. Равно. Я видел, как граф захотел ощутить их. Мои губы. В его глазах читалось тягучее, глухое вожделение, ужасное по своей природе. Я всматривался в фактуру бледной кожи, в четкий переход между ней и насмешливым изгибом рта. В тончайшие трещинки, в глубину больших, с томным интересом разглядывающих меня зрачков. Его дыхание касалось чувствительнейших нервных окончаний на моем лице. Он был, несомненно, больше, чем просто человек, но на таком расстоянии казался живей и понятней. Я хотел было сам податься вперед, нарушая это изнывающее единение, но не мог сдвинуться ни на дюйм, хоть и ощущал, как затекает шея. Мимо нас, мимо нас, люди или птицы. Они летят чтоб всё таки разбиться. Убей меня потом, но только не сейчас. Вдох-выдох. Непозволительно, возмутительно близко. Я весь трепетал, тая от вспыхнувшей бури чувств. Люди вокруг ритмично принялись отсчитывать секунды до последнего вздоха несчастного приговорённого. Моё сердце билось в унисон. Я боялся того, что будет, но желание новизны, о, эта страсть к неизведанному! Внезапно я ощутил, как он запустил пальцы в мои волосы, кончиками массируя кожу головы, и с теплой улыбкой всмотрелся в мои глаза. Толпа впала в полнейшее неистовство. Он прошептал что-то на итальянском, уже прикрывая глаза, но я не сумел понять. Ты ведь знаешь, я так толком ничему и не научился, хоть и бахвалился без конца. Потом наши губы соприкоснулись. Медленно, мягко, спокойно. Словно это было правильно! Словно… Словно так было нужно. Тогда наш поцелуй углубился со всей естественностью, на какую только способны поцелуи, приобретая привкус железа и прохладной лаванды. Я не знал, что мне может быть так плохо и хорошо единомоментно. Вокруг творилось сумасшествие, палач все ещё наседал на труп осужденного, а наши губы с невероятной нежностью сливались в единое целое, снова и снова, лаская друг друга. Франц, я чувствовал, как умираю. С каждой секундой. Если бы это продлилось хоть на мгновение больше, я бы не сумел поднять отежелевших век. Ты ведь чувствовал себя лишним рядом с нами? В карете? В его гостиной? Я с упоением ловил его взгляд, как комнатная собачонка, чем раздражал тебя нещадно. Но разве не чувствовал ты весь мой трепет? Как я изнывал, томился от все не наступавшей развязки наших странных отношений! Мне было подарено всего несколько быстрых поцелуев из-под маски и сбивчивое, грудное: “Потерпите, Альбер, прошу”. Но я не мог терпеть! Я говорил себе, что не позволю очернить позором своё имя, что ситуация под моим полными безоговорочным контролем, что это лишь забавное приключение, несущее развлечение… Мимо нас, мимо нас, пьяное солнце. Оно уйдёт и больше не вернется. Ты ведь не знаешь, каково мне было покидать Рим. Какая невыносимая боль подкосила меня, едва я сел в карету. Я не мог дышать. Я беззвучно хватал ртом воздух, откинувшись на подушках. Меня сковал ужас. Что, если он забудет меня! Господи, худшего исхода и предположить было нельзя! Тогда я набросал на визитной карточке время и место и, несколько раз коснувшись её губами, попросил отдать ему, дрожа от мысли о том, как он сейчас возьмёт её, как прочтёт, скользя взглядом по строчкам и улыбнется, проведёт пальцами по бархату кресла… Боже, прости меня, ибо я не ведал, что творю! Мимо нас, мимо нас, пьяное солнце. Оно уйдёт и больше не вернется. Ну что же ты молчишь, не поднимая глаз. Мимо нас… Когда я вернулся домой, мое воспалённое, больное сознание пронзило внезапной мыслью. Возможно, она послужит мне оправданием перед тобой, ведь то, о чем пойдёт речь дальше, повергнет тебя в глубочайшую степень потрясения. Ещё совсем в детстве я помню… Я увидел небольшой портрет, нарисованный рукой моей матери. Карандаш, бумага, множество резких росчерков. Я влюбился в это хитросплетение штрихов без раздумий. Сердце болело каждый раз, когда приходилось видеть этот портрет, а бывало такое редко. Любовь эта болезненная, неправильная, как я понял, став старше, разъедала меня, Франц. И знаешь, я увидел штрихи в росчерках скул, в сарказме поджатых губ, в обрисе по-кошачьи вытянутых глаз. Граф свёл меня с ума задолго до нашей встречи. Просто знай это. Мне стыдно писать о таком, даже на смертном одре, но я хочу открыться тебе, Франц, ведь это исповедь. И расскажу, как подписал себе смертный приговор. Я не помню, как пролетели месяцы до его приезда. Однообразные дни, кольца дыма, мелькание чьих-то визитов, но все мысли были только о нем. Сколько раз мне приходилось за небрежностью прятать волнение, за безразличием - глубокое ожидание. Сколько чертовых раз, Франц! Иногда мне чудилось, что если бы ты поехал со мной в Париж, то терпеть было бы легче, ведь ты тонкой нитью связывал меня с ним. Ты его знал, ты его видел, ты был тогда с нами. Но нет. Утром ТОГО дня сам воздух казался совсем иным. Моё сердце отяжелело, не хотелось просыпаться. Но, пряча лицо в подушки, внезапно представил, что он может оказаться рядом со мной, здесь, в моей спальне, на этой самой постели. Улыбаться кончиками губ, щурясь на весеннее солнце. Потом нахлынуло осознание, будто тёплая река в глубинах души сменила русло: я увижу его сегодня. Я смогу прикоснуться. Возможно, даже совсем непозволительно много раз… Безумие! Лихорадочное, предсмертное безумие охватило меня, подталкивая к жажде деятельности. Когда я стал всем рассказывать о нем, то понял, как глупо выгляжу. Я говорил как влюблённый ребёнок, сбиваясь от восторга, обожествляя предмет своего рассказа, подтрунивая над слушателями, чтобы скрыть своё отношение. Трудно представить всю пропасть разочарования и горечи, когда граф холодно поздоровался со мной и проявил такой интерес к Моррелю-младшему. Словно нас по-прежнему разделяли мили. Он выглядел как всегда идеально, одет с иголочки. Мне хотелось закричать от яда ревности, наполнившего меня до краев, но вместо этого я льнул к нему через стол, ловил каждый взгляд, силясь обратить на себя внимание, а Максимилиан то краснел, то бледнел под взглядом, что так же сводил с ума меня. Франц, я увидел в нем себя! Безжалостная догадка едва не отняла у меня сознание: граф благосклонен к Моррелю? Словами не описать, что я пережил, наблюдая за их переглядыванием. Пред глазами темнело. Провожая последнего гостя, я думал о том, как же теперь нам оставаться наедине. Мне столько всего нужно было сказать ему, но все оказалось неважным. Я не нужен был более графу. Я стал нести какой-то бред, потерянно бродя по комнатам и стараясь не встречаться с ним взглядом. За моей спиной то и дело раздавался его тихий, звучный голос, заставляя вздрагивать от боли. В моей спальне он долго разглядывал портрет матери, теперь я знаю, почему! Я помню всё, и всё забыл. Каким я стал, каким я был. Так мало слов, так много пены. Я услышал, как он опустился на постель. Позвал меня из синей мглы. Вся обида, накопленная за завтраком, улетучилась во мгновение ока, едва он ласково погладил меня по волосам, заглянул в глаза. Затем властно увлек за собой на шелка, слегка соприкасаясь со мной губами, шепча в них извинения за свою холодность. Он целовал мою шею, расстегивая рубашку и спрашивая, хочу ли я огласки? Я так же тихо ответил, что эти месяцы тянулись бесконечно и что мне все равно... Здесь я не могу вдаваться в подробности. Ты прости меня, ты прости если сможешь, Франц. Я предал все твои предостережения, полностью отдался во власть этого человека. Не помня ни себя, ни родителей, я задыхался под гнетом его ласк, теряясь в собственных криках, позволяя выпить себя до единой капли. Ты помнишь эту вереницу слухов, помнишь, как меня за глаза называли “его” мальчишкой… И я был им. Прости, милый друг, это произошло в моей спальне, в день его приезда в Париж. Ты мне часто говорил, что тебе интересно, как же те, кто живут с ним, выносят его характер, эти садистские наклонности, что сквозят в каждом слове, взгляде, жесте. Я не знаю до сих пор. Со мной он был другим? Немного. Но я часто резался о его скулы, ногти, зубы, бедра, он весь - сплошное стальное лезвие. Смертельно пронзившее меня. Ядовитое. Я не ищу в толпе твой взгляд. О пламенеющий закат. Себе и мне, вскрывает вены. Я умираю от любви, Франц. Прошлое. Закаты, рассветы. Безудержный маскарад чувств, тел. Жизнь НАС в пламени Рима, в сумраке Парижа, в алой, кровавой итальянской, французской безудержной любви. Да, Франц, ТО, что было тогда у НАС, кипит в моей крови СЕЙЧАС, вскрывает мне вены, режет на части. А мимо нас… Мимо нас, мимо нас пьяное солнце Оно уйдёт и больше не вернётся. Я ещё о многом должен тебе рассказать. О нашей поездке в Трепор, о моей жгучей ревности и окончательной гибели. Но смогу ли я написать тебе ещё одно письмо? Никто не знает. Я истекаю кровью с каждой минутой, рана слишком серьёзная. Франц, мне страшно умирать. Тогда я точно больше никогда не увижусь с ним. Я буду держаться до конца. P.S. Я написал ему. Приложил копию этого письма и написал ещё одно. Он в ответ написал лишь: “Ждите”. Я дождусь! С любовью, ваш глупый влюблённый друг Альбер