Исповедь

Я решился ответить тебе только сейчас, ибо положение моё с каждой секундой ухудшается, но сегодняшняя ночь принесла немного сил. Ты не можешь себе представить, как важна сейчас твоя поддержка, твои слова утешения. Пойми, здесь совершенно некому выслушать меня и понять. В бреду я зову его, своего палача, но что толку? Только твои письма, как лучи яркого парижского лета, нежат мой агонизирующий разум, мои неугасающие чувства. Когда случается катастрофа, никто не винит в этом пострадавших, так отчего же мне считаться виновным в своей пагубной страсти? Весь мой мир рухнул в одночасье, едва я попал в зависимость от этого человека, Франц. Я потерял покой, разум и, наконец, отца. Сейчас я считаю себя жертвой, ровно как и глупцом, но тогда… О, тогда! Тебе будет больно прочесть эти строки, но я получал удовольствие от пытки страстью. Удивительно, мне нравилось принадлежать. Делать это так, чтобы вокруг все об этом знали. И мне не стыдно, нет. Я должен рассказать тебе все, как было на самом деле. Как же объяснить тебе, милый друг, что за безумие съедало меня, ещё совсем юного мальчишку, влюбившегося без единой здравой мысли? Я был светским львом, я упивался своим положением в обществе, играя всеми этими интрижками и разговорами, наслаждаясь извращенными удовольствиями высшего света. И мне казалось совершенно естественным и невероятно пикантным делить ложе с самым влиятельным человеком в городе. Со стороны это выглядело легко и изысканно, я старался сделать как можно более заметными наши якобы случайные прикосновения. Мне хотелось, чтобы все вокруг знали, какого рода отношения связывают нас, но с каждым днём они становились все безумнее. Граф вёл себя эксцентрично, мог отказаться спускаться ко мне, когда я ждал его внизу, мог назначить встречу и уехать по своим делам. Меня ранила эта пренебрежительность, но любовь пересиливала все, и я часами упорно просиживал в приемной. Бывало, слуги уже зажигали свечи, сочувственно глядя на моё осунувшееся лицо, а его все не было. Наконец, часам к двум ночи раздавался зловещий скрип ступеней, и фигура графа вырастала на пороге. Раздражённого, измученного неизвестными мне демонами, с болезненно заострившимися чертами лица. Я бросался к нему, позабыв собственное имя. Но часто меня ждало разочарование: граф не удосуживался подарить мне и ласкового взгляда. В такие моменты даже могло показаться, что он презирает меня. Но за что? Этого угадать было нельзя. Его движения от вкрадчиво-тягучих, до рвано-резких каждую секунду дурманили разум и развращали тело, но противиться этому не в моей власти ни тогда, ни сейчас. В те редкие встречи, что он подпускал меня к себе, я исступленно целовал его, обезумев, ослепнув от любви. Мне нравилось принадлежать ему, нравилось быть частью того, что он властно делает своим вскрик за вскриком среди мокрых от пота одеял, в глубине роскошных апартаментов, с тем размахом, что он покупал особняки, тратя немыслимые богатства на одни только вазы в передней. Да и к тому же ночи, которые мы провели вместе, можно пересчитать по пальцам. Я ревновал графа ко всем своим знакомым и бывал неосторожен в высказываниях, но мсье Монте-Кристо не мог позволить себе ввязаться в скандал и не давал ни единого повода для пересудов, из-за чего моменты уединения и услады становились почти невозможными. Мне же хотелось находиться с ним рядом круглосуточно. Чаще граф просто дарил мне глубокие, чувственные поцелуи в полумраке кареты, быструю, поверхностную ласку на диванах своей гостиной, но всего этого было недостаточно! Мы ругались, я звал его в гости к родителям, после чего мы смогли бы остаться одни, он капризно отказывался, каждый раз как-то неестественно резко отвечая мне. Назревал настоящий скандал. В тот злополучный день я изрядно продул в карты и надолго засел у банкомета, в надежде отыграться. Граф искал меня по всему Парижу, а найдя, учтиво, но грозно попросил всех присутствующих оставить нас одних. Под его суровым взглядом я упал на колени и, не владея собой, принялся обвинять его в холодности, клясться в любви и горланить на весь дом о том, что пришёл сюда за удовольствием, раз он не дарит мне иного. Я кричал, что люблю его, что сам сознаюсь во всем родителям, что я, потомственный граф, аристократ, унижаюсь тут перед ним, королем преступного мира… Не успел испуг отнять у меня дар речи, как его черные глаза сверкнули ядовитой злостью, и я во мгновение ока оказался на зеленом сукне, постанывающий от желанной боли. Граф овладел мной, захмелевшим от игры и вина, прямо на карточном столе, грубо и болезненно, как гулящей девкой. Когда все кончилось, меня развернули и толкнули с такой силой, что колени ударились об угол стола, а сам я оказался лежащим навзничь, ткнувшись носом в складки скатерти. На мои несчастные ягодицы обрушился целый шквал ударов плетью, а по щекам заструились слезы подлинной муки. Помню, как кричал, призывая к милосердию, а затем вновь задыхался в стонах удовольствия, когда принадлежал ему повторно. Я рыдал, отказываясь верить в такую жестокость человека, которого боготворил. В какой-то момент сквозь собственный скулёж я различил быстрый звук шагов. Франц, это был постыдный и одновременно удивительно сладостный момент. Я испытал невероятное облегчение от того, что хоть с кем-то теперь смогу открыто говорить о своём безумии. В дверях стоял спокойный Бошан, взирая на своего распростертого по столу друга и сосредоточенно хмурясь. Весь облик его говорил о том, что о наших отношениях он давно осведомлён, но мои крики заставили его ворваться в комнату, из игорной невольно ставшей цитаделью разврата. Тогда он ничего не сказал мне, лишь холодно заметил графу, что шрамы от плети могут вызвать лишние вопросы. Я едва не провалился в самый Тартар, но с трудом заставил себя смолчать. Монте-Кристо в ответ лишь презрительно вскинул бровь. Бошан, по-прежнему сдержанный и сосредоточенный, развернулся и удалился, спокойно и ровно шагая по паркету. Монте-Кристо хотел последовать за ним, но я удержал его, впившись в губы поцелуем. Мне совершенно не хотелось лишиться его общества. Пусть он и причинил мне столько боли, но когда я не ощущал его присутствия в комнате, она становилась пыточной, сдавливая со всех сторон. Клянусь, я мечтал о смерти от его рук, ибо как иначе объяснить то, что я добровольно продлил свою экзекуцию? Мы скрылись от посторонних глаз в особняке на Елисейских полях. Под утро я мог лишь скулить, как маленький, потерянный щенок, ибо тело ныло, болело и даже слегка кровоточило. Запыхавшийся граф был особенно прекрасен, с искусанными в кровь губами, взлохмаченными и влажными от пота волосами, спадающими на обнаженную спину. Он тяжело дышал, откинувшись в парчовом кресле, и запрокинув далеко назад голову, не потрудившись даже ничем прикрыться, а я сидел у его ног, положив голову к нему на колени и поочередно целуя каждый палец этих изящных рук. Наконец, он обратил внимание на мое несчастное лицо и принял решение о временном помиловании. Меня расцеловали, помогли добраться до набранной ванной и приняли её со мной. Ах, как они были редки, эти мгновения истинного покоя и единения! Я всматривался в его глаза, утопал в аромате волос, нежил поцелуями каждый дюйм бархатистой кожи. Он, казалось, простил меня. Но чем нежнее он обращался со мной, тем большей грустью наполнялись его глаза. Словно бы он раскаивался в том, что допускает близость между нами. Но я так жаждал ее, что он уступал. Мне кажется, он никогда по-настоящему не хотел причинить мне вред. Просто уже не знал, как можно спасти цветы, когда разбилась ваза. Весь тот день мы провели вместе: играли на пианино в две руки, занимались любовью в художественной мастерской, пачкаясь краской, упражнялись в фехтовании. Так счастлив я был ещё всего лишь раз, когда полной грудью вдыхал морской воздух Трепора, но об этом волшебном времени я расскажу тебе позже, дорогой друг. Хоть письмо вышло и небольшим, но оно отняло все мои жалкие силы. Я все ещё отчаянно жду его. Вдруг мне удастся перед смертью увидеть знакомые черты, услышать голос. Спасибо тебе, дорогой Франц, за все, что ты сделал для меня, твоего глупого друга. С любовью, Твой умирающий друг, Альбер