Исповедь

      Этот мир, как и ты, стал чужим для меня… Первые пару недель Альбер не ощущал почти ничего. Он плыл по реке времени, не отдавая себе отчета, чем же на самом деле занят. Собирался в дорогу, потом ехал и снова собирался, чтобы опять куда-то мчаться. Мир превратился в одно мгновение похмельного утра, растянутое и деформированное. Тошнило без причины, внимание рассеивалось, чувства притупились. Мутная сероватая плёнка липла к картинкам окружающего, размывая краски. Нет, Альбер был не так глуп, чтобы списывать своё состояние только на графа и все произошедшее (или наоборот?..) между ними. Более того, первое время осознанных мыслей о Дантесе (как привыкнуть к этой фамилии?) у бывшего виконта не было. Он задумывался куда чаще об утерянных благах богатой жизни, о бытовых мелочах и тосковал по интеллектуальным беседам в кругу светской молодёжи. Но страдая от нехватки устриц на завтрак, мучаясь от одиночества или жестких пружин матраса, юноша видел на противоположной стене, на рябоватой глади моря, на выбеленном потолке — загадочно улыбающегося Монте-Кристо. Почему? Просто так. Эта улыбка засела в подкорку, впилась в извилины, искромсала память. Один раз Альбер поймал себя на том, что улыбается почти так же. Почти. Потому что не хватало в этой улыбке той очаровательной снисходительности к людям, которая была визитной карточкой графа. Но все равно получалось похоже. Это наблюдение ему понравилось. Почему? Он не хотел знать. Он вообще не хотел больше ничего помнить об этом последнем парижском лете, но… Дни заменяли друг друга, одинаковые и бессмысленные, а Альбер все жил той жизнью, где было много ярких красок, алого шёлка, терпких духов и запретных ласк на бархате диванов цвета павлиньего хвоста. Пару раз он попытался выудить из череды редких, глубоко запрятанных эмоций хоть какие-то переживания, связанные с отцом. Жалость? Нет. Сожаление? Быть может, грусть? Тоска? Нет, нет, нет. Фернан, сам того не ведая, вырастил сына, воспринимая его, как некий проект, повод для гордости, инструмент для достижения и удержания высокого социального положения. Альбер в его глазах был всегда для чего-то, а никак не сам по себе. Да, генерал де Морсер любил сына, но только виконт знал, чего на самом деле стоит такая отцовская любовь. Вина и стыд. Чаще всего Альбер понимал, что испытывает стыд, стоит подумать обо всем, что связано с отцом. Сколько раз граф был доволен им? Нисколько. Больше всего Фернана раздражало в характере сына творческое начало, делавшее его мечтательным, беспокойным и податливым для влияния более сильных натур. Бурлящая энергия освобождала его от консервативных тисков общества. Альбер пытался рисовать, писать стихи, вести дневники, коллекционировать картины и много чего ещё, но удостаивался лишь презрительной и грозной насмешки: «Что это за чушь? Не испытывай мое терпение, займись чем-нибудь полезным». Так ни одно из этих прекрасных начинаний и не было доведено до хоть какого-то зримого результата, а за виконтом закрепилась репутация ветреного и необязательного светского хлыща. Фернан же считал сына попросту слабым. Он надеялся хотя бы выгодно женить его на этой Эжени, уже дававшей фору любому светскому льву силой характера. «Она угомонит тебя, — говорил заботливый глава семейства, — Прочистит скудный умишко, покажет, каким должен быть тот, кто носит фамилию Морсер». Теперь кусающий руку до крови под покровом ночи Альбер знал, каков на самом деле тот, кто носит фамилию Морсер. Знал, и больше не собирался носить ее. Казалось бы, саркастичные колкости графа Монте-Кристо должны причинять куда большую боль, чем эти скупые короткие замечания отца. И тем не менее, вечно насмешливый, циничный до неприличия Эдмон быстро стал юному виконту ближе и роднее держащегося так надменно Фернана. Почему? Думая об этом, своё жадное влечение, как причину, Альбер отбрасывал сразу, природа его носила скорее болезненный и одержимый характер, что нисколько не упрощало их отношений с графом. Любовь? Нет, и она все делала только хуже, отталкивая друг от друга. В глубине души Альбер знал ответ. Эдмон умел слушать и слышать. Он порой издевался, да, высмеивая и унижая, но эти насмешки никогда не касались ничего личного, сокровенного. Ничего такого, что могло бы заставить задыхаться от обиды и ненависти. И он всегда… всегда так внимательно и серьезно слушал. Подумать только, он так ненавидел его отца, не мог простить мать, и любая подробность семейной жизни четы Морсеров причиняла ему адскую боль. А ведь Альбер часто жаловался своему возлюбленному другу, часто, постоянно, каждый день рассказывал, делился… «Мои родители так любят друг друга, эта любовь была освящена на небесах». Вот же придурок, какого черта он нёс эту чушь?! Это же такая ересь, подумать страшно! А в ответ помертвевшие от неизбывной муки губы улыбались, ни разу не пожаловавшись на своё гнетущее одиночество. Любые размышления об отце всегда заканчивались волной горячего чувства к графу, поднимавшейся от груди, спиравшего дыхание. Альбер чувствовал себя виноватым перед тем, кого любил, и даже смерть отца ничего не смогла сделать с этой любовью. Даже новость о том, что когда-то пьянящие кровь поцелуи принадлежали его матери… Нет, его мать любила совсем другого человека. Со смуглой, пахнущей морем и юностью кожей, с добрым лицом и широкой улыбкой. Альбера же ставили на колени холодящая душу усмешка на кровавых губах, властный железный шёпот и мертвенно-бледная, пахнущая гвоздиками и ладаном кожа. И теперь любые отголоски этих ароматов вспарывали самое нутро сходящего с ума бывшего виконта. Как они были счастливы! Ведь были же? Хоть немного? Через пару месяцев сонную апатию сменил кризис осознания. Разом вынырнувший из царства мечтаний Альбер метался по клетке своего подсознания, как раненый зверь. О, как он тосковал! Невозможно, просто невозможно поверить в эту серую, грязную реальность, когда совсем недавно под руку с тобой по фешенебельным районам Парижа прогуливался такой удивительный человек, настоящий тёмный ангел, властелин неземного великолепия. Альбер прикрывал глаза снова и снова, чтобы ощутить мягкие, объемные кудри, приятно пружинящие под ласкающей их рукой. О, его ладони помнили каждый изгиб! Тела, волос, дикий аромат в самый разгар жадного соития. Эти смоляные кудри, в которые больше никогда нельзя будет зарыться жадными пальцами… Да что там! На них нельзя даже взглянуть… Теперь. Знала ли об этом мать? Могла ли она подумать, что ее сын стирал до крови колени и локти на огромном персидском ковре в особняке на Елисейских полях, принимая в себя всю горечь и обиду того, кто так любил ее когда-то? Любил ли Эдмон Альбера? Смог бы он в него выстрелить? Нет. Нет. Нет. И… нет. Едва раздался первый взрыв, бывший виконт уловил задушенную совестью радость от накрывающей сознание темноты. Притворяться больше не нужно! Да и теперь ему нравилось все чёрное. Теряя сознание, совсем ещё юный сын прекрасной Мерседес думал о том, как мало, оказывается, в мире прекрасного и насыщенного чёрного цвета, и как много затхлых пыльных землистых оттенков, пытающихся притвориться чёрным. Так гнилая вода застоявшегося водоема отдаленно смахивает на чистый хрусталь задорной лазурной морской волны. Это ложь, обман, пустая трата времени… Как и его попытки забыть свою первую настоящую, теперь он знал точно, любовь. Эдмон. Эд-мон. Какое чувственное, грудное имя. Если бы он знал его раньше! Война не волновала Альбера. В душе творилось нечто похуже. И все же, осколки той, внешней, ранили его сильное молодое тело, заставляя бредить и без того больную душу. Смерть виделась долгожданным спасением от воспалённого и загнанного в угол подсознания. Проваливаясь в спасительную мглу, Альбер видел кровь, много крови и, в самом конце, внезапно различил обеспокоенное: «Мой мальчик, как же так? Мой дорогой, держись, только держись, слышишь? Ты слышишь меня?» Он слышал, но все равно медленно погружался в липкую металлическую бездну и кутался в эти полные заботы и любви слова. И как же прекрасно, что в эти минуты это был не властный жесткий голос Фернана Мондего, а серебристый прохладный тембр графа Монте-Кристо. Его темный ангел проводит его на небеса? — Я умираю, Эдмон. Свет, должный погаснуть ещё тем душным летом, в Булонском лесу, наконец, выполнил своё обещание длиною в два года. Альбера поглотило небытие собственного подсознания.