Трактат об исправлении

После того, как из её лёгких вытолкнули воздух, плоть изрезали в мясо, а душу раскололи на уродливые кусочки, Шэнь Цинцю обрела спокойствие в моменте, когда окончились её страдания. Однако же… Вместо мрака подземного мира Цинцю, как в воду, погрузилась в мир цветов и свежего воздуха. Она пришла в себя от удушья и в тот же момент была ослеплена светом, которого была лишена очень долгое время. Она подняла руку, чтобы закрыться от него – и замерла всем телом. Она видит! Её… руки? Подвижные, изящные, с тонкими пальцами и опрятно постриженными ноготками. Эти руки метнулись к её лицу, чтобы ощупать его. Всё на месте: нос, глаза, мягкие щёки и уста… Цинцю скинула с себя тонкое пахнущее жасмином одеяло и уставилась взглядом на ноги. Её ноги! Но как? Цинцю захватила волна эмоций. Она жадно осмотрелась, ни щепочки, ни ниточки не упуская. Взор приветствовали знакомый потолок, белый лён, занавесивший окна в изящно изукрашенных стенах её комнаты на горе Цинцзин. Всё было точно, как она помнила. Сердце Цинцю подпрыгнуло почти до горла. Она спешно спустилась с ложа, чуть не споткнувшись. Ступни почувствовали тепло дерева, её движения всколыхнули воздух, и эти мягкие потоки ветерка были так восхитительны на открытой коже. Сердце звало к смежной стене, где стоял столик с украшениями, кремами и мазями. Бронзовый диск отражал луч света, который жёг ещё не привыкшее зрение Цинцю своей сосредоточенной яркостью. Она нерешительными шажками приближалась к столу, и постепенно в зеркале всплывало отражение. Её лицо. Кожа без единого изъяна, ни шрамов, ни ожогов. Цинцю отчаянно заглянула в собственные глаза, чёрные и холодные… нетронутые. Прямой нос. Она медленно открыла рот, слегка дёрнувшись назад от пробежавшегося по позвоночнику призрака боли. Её язык… на месте. Цинцю дотронулась до водопада чёрных волос своими заново найденными руками, и расчёсывала, расчёсывала, наслаждаясь густотой и шелковистостью. Это вправду она! Это её тело! Её родное тело, которое она совершенствовала десятилетиями. Её тело цело! Всё цело! Как же так вышло? Разве же она не умерла? Она отчётливо ощутила, как душа её, освободившись, обратилась шепотком ветра на пути к Жёлтым источникам… Неужто… Неужто весь тот ужас был сном? Ужели может сон быть таким… правдоподобным? Таким долгим? Цинцю ответа не нашла, не было его. Её и до этого дня мучили воспоминания, и она свыклась с ними, но никогда прежде не воображала себе ничего хуже того, что уже пережила. Она думала, что хуже быть просто не может. — Ха. Но кошмар кончился. Что-то надломилось внутри, как хрупкая сосулька, удерживавшая от падения, и затопили Цинцю едкая горечь и равное ей облегчение. Шэнь Цинцю давно уж перестала плакать, коль скоро жалкое её прошлое было погребено, а сердце спрятано. Откуда же тогда были эти слёзы? Всё ведь было сном! А значит... И эти слёзы кончатся. Шэнь Цинцю никогда не была так счастлива отголоскам пульса в самых потаённых уголках своего тела. Даже покрытая тонким слоем холодного пота и остатками кошмара, не улетучившегося из сознания, она чувствовала себя удивительно живой. Её душа была ощутимо тяжелее, словно Цинцю постарела на полвека, но и лютая ненависть, и разрывающая изнутри скорбь, и липкий страх в смраде темницы – всё ушло, и осталась лишь радость, коей не было в сердце Цинцю отродясь. Она стиснула ткань на груди, опасаясь, как бы оно не разорвало её изнутри. — Аах! — то часть тяжести груза слетела с её сухих уст и она облегченно опустила плечи, выпрямляясь. «Ах», — горло Цинцю было болезненно чувствительно к воздуху, который она вдохнула заместо. Внезапно снаружи послышались торопливые шаги. У Цинцю не было времени вернуть себе самообладание – и утереть свои позорные слёзы, – когда в её спальню влетела тёмная тень. — Шэнь-шимэй! Утопавшее в восторге сердце Цинцю пропустило удар. Этот голос, это обращение! «Сколько прошло времени?» Она чувствовала себя так, словно бы не видела его, как и свет, очень и очень долго. Кошмар тот, казалось, длился годами, и нечто горькое и крайне неприятное потянуло внутри. Открытое и честное до неправильности лицо, широкие плечи, и весь вид, излучающий доброту и готовность выслушать любые тревоги. Юэ Цинъюань. Вид обеспокоенного её благосостоянием Юэ Цинъюаня был так ей знаком: брови сведены на переносице, тело натянуто, как тетива, и даже его обыкновенно спокойный голос был чуть тоньше привычного. Цинцю смотрела на брата в изумлении. Всё было сном. Ведь иначе он не предстал бы перед ней, как луна из-за облаков. Вновь, когда она не просила… — Юэ… Едва-едва слова сошли с её уст, она уловила сложную гамму чувств во взгляде главы ордена, и с запозданием осознала вопиющую неправильность их положения. На ней ведь были лишь спальные одеяния, в каком она представала виде! Стыд и праведный гнев застлали разум Цинцю. И, позабыв про манеры и изящество, она схватила со стола первое, что попалось под руку, и бросила это в Юэ Цинъюаня. Ожив, он, естественно, уклонился. Лишь когда встретилась запущенная в него вещь со стеной и опала на пол с беспорядочным звоном, заклинательница поняла, что гнала главу ордена прочь охапкой тонких шпилек. Юэ Цинъюань же, залившись краской, спешно отвернулся и проговорил, запинаясь: — М-мне глубоко ж-жаль, ш-шимэй! Я-а должен был спросить, а не в-врываться столь б-бесцеремонно!.. — и сбежал, словно пятки его были в огне. И звучало это так мерзко, и нисколько не успокаивало – дым клубился из семи отверстий, а руки Цинцю сотрясала мелкая дрожь. «Именно! Вот именно!» Прежде чем одеться, Цинцю некоторое время молча смотрела на расшитый тончайшими нитями шёлк. Он отдавал приятной прохладой, и по её коже пробежала дрожь. С заклинательницы сорвали эту ткань по первому слову того гада, но он не услышал от неё ни одного звука, сколько бы раз ни опустошали её душу. Цинцю собрала волосы в простую, но довольно изящную причёску. Однако хотя женщина и помнила движения, она несколько раз складывала пряди не совсем правильно, что начало её порядком раздражать. Цинцю готовилась со всей тщательностью, какую могла позволить в таком состоянии, и, признаться честно, хотела бы заставить Юэ Цинъюаня за стеной сидеть как можно дольше в отместку, однако тратить время было неприлично. В то же время она слушала голоса за тонкой стеной и вскоре поймала себя на том, что не может распознать голос ученика, говорившего с Юэ Цинъюанем. Она предполагала, что это был Мин Фань как старший из её воспитанников, но в памяти отчётливой была лишь его жалкая смерть. Однако то был далеко не конец списку тех обстоятельств, которые успела подметить Цинцю, покамест по частям собирала свой облик неприступной госпожи вершины Цинцзин. Она хмуро посмотрела на свое отражение. Смута в воспоминаниях поселила в её изначально подозрительном сердце неясную тревогу, которая червём подточила довольство жизнью. Зайдя в комнату для гостей, Цинцю застала Юэ Цинъюаня за столом с белоснежными чашками и чайником. Она бросила взгляд в открытое кем-то окно. Судя по положению солнца, близился полдень, а значит, ученики были заняты тренировками. Завидев её, Юэ Цинъюань улыбнулся, стараясь скрыть неловкость. Несомненно, недавнее происшествие в её спальне нескоро сотрётся из его воспоминаний. — Шимэй, как твоё самочувствие? Болит ли у тебя что-нибудь? — В глазах Юэ Цинъюаня были в равных частях беспокойство и облегчение, такие очевидные для Цинцю. Его десница осторожно взяла запястье Цинцю, чтобы прощупать биение её сердца, и она позволила ему это. Ощущение тёплой кожи казалось, как и всё с момента пробуждения, давно позабытым. Её веки дрогнули, когда в сознании вновь ожили отвратительные картины сна, и Цинцю отдёрнула руку, поправив рукав и опустившись за стол. Если Юэ Цинъюаня это и задело хоть сколько-нибудь, он не показал виду, сел невозмутимо напротив и перехватил чайник из рук Цинцю. — Му-шиди передал твоему ученику рецепт отвара, который восстановит твои силы, — сказал он, наполняя её чашку. Цинцю хотелось усмехнуться: прислуживать хозяину дома, который, к тому же, ещё и младше тебя, экая потеха! И тем не менее, прикрыла очи в подобии благодарного кивка. — Благодарю, господин глава и брат. — Я почувствовал, что ци шимэй стала нестабильна, и потому так спешно примчался. — Теперь господин глава и брат мой видит, что беспокоиться ровно не о чем, — ответила она прохладно. Это, однако же, было ложью. Сидя на подушке, в чистой одежде, в светлой комнате, она всё ещё чувствовала призрачные руки на спине и шее. Её правая нога дёрнулась, но, благо, Юэ Цинъюаню это не было видно. Цинцю подавила дрожь отвращения и подняла чашку к лицу, чтобы скрыть его. Тепло собралось в животе, и порядком уставшая от странных ощущений Цинцю почувствовала себя несколько лучше. Она узнала чай, приготовленный Мин Фанем, она каждый день пила это выработанное совершенство тонкого аромата и изысканного вкуса, и теперь пробовала его как в первый раз, наполняясь чувством вырванного из неё некогда домашнего уюта. Она захотела похвалить Мин Фаня – чего не делала никогда в жизни, сколь бы ни старались её воспитанники. — Шимэй, ты можешь прояснить, что же произошло? Ты провела без чувств целый день, а ныне, придя в них… — Ничего. Я в порядке. Юэ Цинъюань, тем не менее, продолжил расспрос. — Могло ли так случиться, что ты пала жертвой демонического проклятья? Должно заново проверить защитные заклинания и рад… — Я в порядке, господин глава и брат мой, нет нужды излишне беспокоиться, — почти рявкнула Цинцю. О, небеса, каким же раздражающим он мог быть, и как же она забыла? Ничуть не осерчавший от подобного, Юэ Цинъюань кивнул, очевидно, себе самому: — Му-шиди ведь уже проверял твой пульс этой ночью, и был уверен, что искажение ци тебе больше не угрожает. Возможно, я и вправду слишком разволновался. Нет предела моей радости от того, что ты в добром здравии. Он улыбнулся, и глаза его засияли в тихом упоении. Цинцю бесцветно хмыкнула. Да будет известно, что потворство главы ордена её поведению, каким бы неуважительным или язвительным ни было, неимоверно раздражало старейшин и прочих господ вершин. «Господин глава безрассудно влюблён», — шептали они. «Господин глава ослеплён любовью», — качали они разочарованно головами. «Любовь сия наверняка останется безответной», — вздыхали они. Госпожа горы Цинцзин же находила всю картину смехотворной. Шэнь Цинцю презирали, наряду со многим прочим, и за то, как бесстыже она пользовалась добротой главы ордена, за то, как близки они казались с ним – на деле же была меж ними пропасть непонимания. Юэ Цинъюань не собирался объясняться с Цинцю, и она в отместку больше не желала слушать его. В глазах Юэ Цинъюаня не было никакой любви – они источали вину, которой Цинцю питалась, как озлобленный дух. Глава ордена слушал все её желания, исполнял её прихоти, если были они в пределах возможного и разумного. Была ранена или больна – просыпаясь, первым она видела искаженное в обеспокоенной бледности его лицо. Приходила она с требованием – и всегда уходила с обещанием после некоторых его раздумий. Тень их и сейчас лежала в глазах Юэ Цинъюаня. — Есть ли ещё что-нибудь, о чём господин глава и брат желает поделиться с Цинцю? — спросила она, прикрыв глаза. Она увидела, что собеседник не решается о чём-то спросить, и потому схватилась за эту слабину прежде, чем он вернёт себе уверенность. И, как она и предугадывала, он слегка прочистил горло. — Шимэй, — он мягко выдохнул, — помнишь ли ты, какой близится день? — Помню, — уверенно кивнула она. На самом же деле Цинцю понятия не имела. Она не помнила, какой нынче был день, какой день был накануне, даже месяц она не могла назвать с полной уверенностью. Обычно люди, стоит им проснуться, забывают очертания своих видений и возвращаются к обыденной жизни. Видения же Цинцю были всё ещё ярки, всё ещё слишком свежи. — Я лишь хотел убедиться, что у шимэй нет никаких планов, ведь испытание для новых учеников важное событие, и потому должны присутствовать все господа вершин. Сердце Шэнь Цинцю едва не выпрыгнуло из груди. Неясное тёмное волнение прокатилось по её телу. Новые ученики? Ах, вот какой скоро был день! — По счастью, младший брат Лю успел прибыть с последнего своего задания, — вполголоса отметил Юэ Цинъюань и, опомнившись, бросил короткий взгляд на неё, но решил не привлекать больше к этому имени внимания. Цинцю, в чьё сердце впилась ядовитыми клыками гадина, криво усмехнулась. И ведь верно, тот из семьи Лю был жив. — Если, шимэй, тебя что-то побеспокоит, незамедлительно обратись к брату Му, — Юэ Цинъюань отвлёк её от неприятных мыслей, ещё раз внимательно посмотрев на неё. Говорить больше было совершенно не о чем, да и не в настроении была она. Цинцю рассеянно кивнула, напустив вновь маску своей обыкновенной отрешённости, на чём Юэ Цинъюань решил, наконец, почувствовав эту перемену, попрощаться. — В таком случае, до встречи на собрании, шимэй, — сказал он, тепло улыбнувшись напоследок. — Верно… — пробормотала Цинцю, не особо заботясь о том, услышал её отдалявшийся глава ордена, или нет. И тут голова Цинцю потяжелела, словно бы налилась свинцом, и прямо над ушами её прозвучал незнакомый голос, похожий на скрежет металла – до того неприятным он был: «Принято задание: Первая встреча».