Трактат об исправлении

Весь мир, казалось, шатался от вопиющей наглости демонов, которые подобно жукам сползлись в Цанцюн. Те из учеников, которых не отбросило первой волной ци, были ранены когтями и ножами демонов, и неотрывно следили за предводителем обидчиков – демоницей в красных полупрозрачных одеждах, едва заметно вздрагивая от звона колокольчиков на её лодыжках. Цинцю отказалась от плеча Мин Фаня, и попыталась направить ци в рану, но попытка эта оказалась безуспешной. Кровь не останавливалась, рана на животе заставляла заклинательницу сгибаться чуть ли не пополам. Наверняка оружия, которыми их ранили, были отравлены или прокляты. Цинцю стремительно теряла силы, вокруг неё шумели в панике ученики, слабые духом плакали. Меж тем мерзкий голос Ша Хуалин, расхаживавшей взад-вперёд по залу, будто хозяйка, не унимался. — Наш владыка страшно ненавидит заклинателей с тех пор, как одна из вас напала на него ни с того ни с сего и почти убила. Однако наш лорд благословлен самими небесами, обратил несчастье в успех и пришёл восстановить справедливость. — Довольно, Лин-эр, — разнёсся резкий властный голос, и в залу вошел одетый в чёрное юноша. Красивый и статный, с красной отметиной во лбу и мечом, от которого веяло злобой – кто это мог быть, если не Ло Бинхэ? Совершенно дикими, горящими, как угли в темноте, глазами смотрел он на присутствующих, переводя взгляд с одного лица на другое. — Владыка, быть может, Ваш заклятый враг найдётся среди них? — промурлыкала Ша Хуалин, повиснув у него на руке. Цинцю тем временем пыталась придумать, как ей вывернуться из такого положения дел. Она поняла, почему демоны не напали на Цанцюн раньше: они ждали, когда их маленький предводитель станет достаточно сильным, чтобы они смогли уничтожить орден наверняка. Юэ Цинъюань вновь отсутствовал, готовясь к Собранию Союза Бессмертных – это ли не лучшее время для нападения? Ша Хуалин не была способна на такую тактическую хитрость, это всё грязный крысёныш Ло Бинхэ! В момент, когда их взгляды пересеклись и он узнал её, его тело будто промерзло до самых костей, и лицо исказилось в такой гримасе ненависти, что его было не узнать. — Ты! Цинцю лишь почувствовала как в горле разжёгся огонь, разлился по шее, и она упала оземь под истошные крики ужаса учеников. *** Цинцю жадно глотнула воздуха, изогнувшись на ложе. Она умерла! Опять умерла! Этот выродок опять убил её! Цинцю осторожно потерла свою белую, как молоко, шею. Сначала она заколола в слепой ненависти бывшего ещё ребёнком Ло Бинхэ, а потом она внезапно оказалась посреди поля битвы. Если сказанное демоном правда, значит, она видела прямое последствие своего решения убить его – провал и последующая смерть. По-иному она себе представляла свою новую жизнь, совсем по-иному. Ещё в первой жизни это отродье всегда выходило невредимым, какие бы ловушки Цинцю ни устраивала, где бы ни бросала, как бы ни замедляла его обучение – он умудрился подняться с самого дна бездны! Но ведь на этот раз у него не было ни капли сил, она точно пронзила его сердце – так как он выжил? На нём что же, доспех из драконьей чешуи?! 【Системное сообщение】 【Открыто достижение «Дважды в ту же яму»!】 «А ты закрой рот, я ещё не придумала, как уничтожить тебя!» * * * * * День на вершине Цинцзин начинался рано. От учеников меча Сюя требовалось вставать с первыми лучами солнца и, позавтракав, спешить в залы для утренних чтений, где с них спрашивали выученные намедни уроки и давали новые. После того и до самого обеда они занимали залы и дворы для отрабатывания стоек и взмахов бамбуковыми мечами – обычно под крики недовольных старших братьев и сестёр. После обеда же наступало свободное для преследования личных стремлений время. Многие занимались чтением трактатов в архивах, кто-то усердно постигал тонкости изобразительного искусства, кто-то оттачивал игру на музыкальных инструментах, кто-то заострял свой ум за игрой вэйци – иными словами, ученики всячески старались соответствовать статусу учеников горы Цинцзин. Ибо никто не знал, в какой момент они могут попасться на глаза своей наставнице, которая славилась нелюбовью к лени. «Моя Цинцзин, — сказала она однажды ледяным тоном, — не для праздных бездельников». Беднягу наказали самой чёрной работой на полгода, и с тех пор тот посещал архивы с почти богобоязненным усердием. Двое юношей только-только поели после изматывающей тренировки и плелись к своему крылу, поглаживая набитые скучным обедом животы. Дороги горы Цинцзин были тихи и полны умиротворения, а потому прогулка по ним представляла собой прекрасный отдых для духа и разума. Тот, что понаходчивей, предложил своему другу совместить приятное с жизненно-необходимым: соревнование в искусстве слова на лоне первозданной красоты их общего дома. Конечно же, двум подросткам было далеко до литераторов прошлого, и потому они неспешно поднимались, по сути, просто цитируя понравившиеся выдержки из книг и хвалясь собственным вкусом. Их дружеское соревнование уже начинало перерастать с перепалку, когда им на встречу из-за поворота показался Мин Фань. Они тут же вытянулись по струнке и почтительно склонились: — Дашисюн! — Шиди Ян, шиди Чу, — отозвался тот с улыбкой, что вызвало удивление со стороны учеников. Своего старшего брата они сегодня почти не видели: ноги обеспокоенного состоянием их наставницы Мин Фаня не касались земли с самого его пробуждения, на полуденную тренировку он не явился, обед он, судя по отсутствию в трапезной, также пропустил. Оттого искренним было их непонимание: что могло привести его в такую необычную оживлённость? — Старший брат Мин Фань, отчего ты так весел сегодня? — спросил брат Ян – тот, что был постарше и посмелее. Мин Фань выпятил грудь вперёд и усмехнулся с превосходством. Этим утром глава ордена навещал шицзунь и Мин Фаню не довелось даже взглянуть на неё мельком. Он лишь поставил её любимый чай на стол перед господином главой и ушёл по его повелению. Но потом, потом! Уже куда позже, после полудня, когда шицзунь по обыкновению читала в одиночестве, она позвала Мин Фаня к себе. Обычно ей прислуживала Нин Инъин как любимица, почему же в этот раз шицзунь позвала его? Мин Фань не помнил за собой никаких недочётов, но был готов выслушать всё, что бы наставница ему ни сказала – только бы убедиться в том, что она здорова после вчерашнего случая. Каково же было его удивление, когда она велела зайти в дом, а не слушать через ширму. Мин Фань не находил себе места от беспокойства и все его слова и действия за время ученичества проносились в его голове, он был уверен в том, что шицзунь позвала его, чтобы за что-то наказать. Она долгое время молчала, и тишина убивала в юноше всякую надежду. Его душа чуть не отлетела от тела, когда она, наконец, сказала: «Твой чай был сегодня особенно хорош». — Дашисюн? Вынырнув из приятнейшего воспоминания, Мин Фань махнул на младших братьев рукой: — Мне нужно немедленно исполнять поручение шицзунь, прочь с дороги! — Брат Мин Фань, а шицзунь… — хотя брат Чу и не закончил предложение, мысль его была ясна. Ученики не могли не поинтересоваться её состоянием – как-никак, от неё не было вестей с вечера. — Шицзунь здорова, — гордо ответил Мин Фань, чувствуя, что и его участие в этом тоже было, и, подумав с момент, добавил неуверенно, — Вообще-то, мне кажется, она сегодня в хорошем настроении. — В хорошем настроении? — недоуменно переспросил брат Чу. Мин Фань кивнул, сам прекрасно понимая странность сказанных слов. У шицзунь не бывало хорошего расположения духа, ни разу не слышали ученики от неё ни похвалы, ни поддержки, словно были они друг другу никем. Но то, что произошло днём, то как шицзунь смотрела на него… Мин Фань почувствовал, будто бы его лицо загорелось, и накинулся на младших учеников: — Делать вам, что ли, больше нечего? Довольно меня задерживать, возвращайтесь немедля к тренировкам! Через мгновение шуганые младшие братья уже бежали вверх по склону, оставив Мин Фаня в гордом одиночестве. Он резво помотал головой, будто отряхиваясь от воды, и решил после исполнения возложенного задания занять свой разум чем-нибудь возвышенным и познавательным, чем-то, что смогло бы отвлечь его от ослепительной картины небожительницы в бамбуковом доме. Мин Фань спустился по дорогам и мостам к основанию горы и, показав пропуск стражам ворот, вышел к поселению, в котором временно обосновались те, кто хотел попасть в орден Цанцюн. Они ютились по несколько человек в одной комнате постоялого двора, преисполненные надежд и ожиданий, оживлённо говорили о предстоящих испытаниях и мечтали вслух о будущем, в котором у каждого из них будет свой тёплый уголок в лучшем клане. Мин Фань про себя презрительно фыркнул. Наивные какие! Он окидывал взглядом лицо каждого с видом заскучавшего молодого господина, и юные голоса примолкали, когда проходил он мимо. Без сомнений, они узнали его одежды и приглядывались к нему, и их воображение рисовало им картины безбедной жизни. Мин Фаню не обязательно было знать цели задания, чтобы исполнить его в совершенстве. Действительно, среди детей, что прибыли к подножию первой горы, имелся один, полностью подходящий под описание шицзунь: красивенький одинокий мальчишка, робко озиравшийся по сторонам, на вид которому можно было дать восемь-девять лет. Однако среди новоприбывших было много детей без сопровождения и, чего уж таить, далеко не все были опрятны и чисты, и, конечно же, никого Мин Фань не мог бы назвать привлекательным. Старший ученик Цинзцзин мог лишь догадываться о помыслах шицзунь, но точно мог сказать, что такие чумазые тростинки никак не смогут даже пройти отбор в клан – не то, что попасть в ученики Цинцзин. Глава ордена и другие лорды могут быть мягки в своём выборе, но требования его наставницы были строгими, и среди кучки сопляков не было никого, кто бы им подходил. «Похоже, в этом году новых младших учеников не будет!» Довольный своими выводами, Мин Фань развернулся обратно. Отчитавшись перед шицзунь, Мин Фань не ожидал, что она объяснит ему свои мотивы, и она этого не сделала, а лишь задумчиво обмахнулась веером. — Мм. Ступай. Мин Фань угодил в несколько неловкое положение. Он хотел спросить, готовить ли шицзунь ужин, ведь она давно не ела, но уже велела ему уходить. «Как же подступиться?» И, видимо, стоял он в нерешительности слишком долго. — Что ещё? Мин Фань ощутил на себе вмиг похолодевший взгляд и склонился ниже. — Ваш ученик лишь хотел испросить разрешения велеть кухне приготовить наставнице пищу. — Вели. Одно слово заставило его задышать иначе. Он угадал! — Будет исполнено! Подняв голову, Мин Фань почти ожидал встретиться взглядом с шицзунь, но её ресницы были мягко опущены, а нижняя половина лица была скрыта росписью шёлка. Ему показалось? * * * * * Стоило Мин Фаню покинуть пределы её дома, Шэнь Цинцю закрыла дверь и вернулась обратно в свою спальню. Далеко за ширмой стоял ларь, к которому заклинательница прикоснулась, словно бы к алтарю. Открыв резную крышку, она достала завёрнутый в шёлк цинь, как берут в руки сокровище целой страны. Со стуком опустился чёрный инструмент на низкий столик, кисточки на концах его струн едва касались пола. Нетронутый голодом и холодом, это был первый предмет роскоши, купленный Шэнь Цинцю. Инструмент из черепахового дерева со струнами из обработанных волос алого земного карпа и нарисованными эмалью хуэй ознаменовал начало её новой жизни, лучшей жизни в удобстве и уважении.Никогда ей не забыть того победного и возбуждённого чувства, когда он впервые лёг в её руки, мало что могло с этим сравниться. Звук циня был мягкий, и вместе с именем – сливовое вино – он, казалось, воплощал всё то, что нужно было учёному мужу для счастья. Цинцю вдохнула аромат дерева и по привычке пересчитала жемчужные хуэй. Играть она начала поздно, позже, чем многие, однако пальцы её были более чем готовы к той боли, что сопровождала первые звуки инструмента. Шэнь Цинцю прекрасно умела скрывать боль. Да и наставник её был терпелив: то ли тронут был усердием, то ли не желал видеть неумех среди своих воспитанников. Благородный учёный муж, лишённый алчности и вожделений, воплощение тихого спокойствия второй вершины. Эти качества Шэнь Цинцю с усердием старалась перенять, оттачивая каждое движение в точности также, как отрабатывала позиции в бою. И её старания дали плоды. Она стала любимой ученицей, получила меч, которому завидовали, титул второй после главы клана, получила собственных учеников и вершину горы во владение. Но, конечно же, наследие блистательного предыдущего лорда Цинцзин не могло полностью вытеснить то, чему научилась Шэнь Цинцю у своего наставника-бандита. Кем бы он ни был, У Яньцзи всё же передал ей что-то за время их путешествий. Было в У Яньцзи одно качество, которое озлобленная на весь мир Шэнь Цзю находила непомерно успокаивающим: он был в ней совершенно не заинтересован. После того, что сделали с ней в семье Цю, она страшно ненавидела мужчин, и потому в их убийстве находила отдушину. У Яньцзи ни капли не привлекало её худощавое тело, он любил взрослых женщин гостеприимных борделей, и Шэнь Цзю проводила вечера и ночи на их первых этажах, в тени, куда не заглядывали пьяные взгляды похотливых мужчин, и омерзение при виде обыденных для таких домов вещей не давало ей уснуть, пока её так называемый учитель не выкатывался из-за дверей надушенных комнат и не гаркал, что пора, дескать, в путь. А если решал У Яньцзи, расщедрившись и очаровавшись, остаться на всю ночь, то Шэнь Цзю тихонько подзывали к себе сестрицы, кормили и учили, давали поспать в своих покоях, пока не выкатывалось на небо солнце. Цинцю отложила эти воспоминания подальше и начала настраивать цинь несмотря на то, что инструмент в том и не нуждался. Сердечник меж четвёртой и пятой хуэй. Струна первая: раз, два, три, четыре… За этим занятием Цинцю раскладывала по полкам всё, что узнала за день. Во-первых, она умерла и вернулась почти на десяток лет в прошлое. Все свои ошибки Цинцю видела как на ладони и не могла не разочароваться. Как могла она быть так нетерпелива, так открыта? Уязвлённое достоинство, не иначе, подстёгивало её – можно же было быть хитрее, незаметнее. Ах, но ведь теперь она куда мудрее. Не допустит она более такой глупости. Во-вторых, разум её был во власти некой Системы, которая, очевидно, была на стороне этого выродка Ло Бинхэ, и наказывала за вредительные в его сторону действия. Непонятно, откуда у выродка были сторонники – в годы, когда он не подозревал о своём происхождении. Неизвестно, как от этой Системы можно было избавиться. Нужно было придумать способ обходить её, пока Цинцю не докопается до сути её и источника. В-третьих, выродок всё же здесь. Он пройдёт вступительное испытание, предстанет перед всеми лордами клана, на каждого из них произведёт неизгладимое впечатление своим неизмеримым потенциалом… но уйдёт за ней. Испортит её жизнь, отравит своим присутствием – если она это не предотвратит. В-четвёртых… Шэнь Цинцю вздохнула. Цю Хайтан была жива, здравствовала и планировала месть. Тёплые чувства угасли, когда она увидела, что Цю Хайтан выросла из очаровательной девочки в мерзкую змею в постели демонического выродка. Но до этого события ещё есть время, успокаивала себя Цинцю, у неё было почти десять лет на то, чтобы предотвратить тот кошмар. Цю Хайтан не знала всей правды, и потому считала Шэнь Цинцю преступницей, но Цинцю не могла её жалеть. Иначе репутация меча Сюя рухнет в грязь, а жизнь оборвётся самым мерзким образом. Цю Хайтан наверняка не трогали так, как трогали её. Цю Хайтан не унижали так, как её. Верно. Незачем больше жалеть бывшую подругу – Цинцю уже ошиблась так однажды. Незачем жалеть и тех, кто перейдёт на чужую сторону по мановению пальца. В-пятых, в ордене наверняка пряталась крыса. Кто рассказал Ло Бинхэ, на каком она будет задании? Кто пустил тьму опасных тварей на Собрании? Крыса сидела тихо, терпеливо. Вот интересно, выжила она в огне, который обуял хребет Тяньгун? И, в-шестых, Юэ Цинъюань. Глупец. Обманщик. Предатель. Тряпка… Ведь она сказала ему не приходить! Ведь говорила же! Он даже тела после себя не оставил… Цинцю резко оборвала игру, почувствовав чужое присутствие, и в комнате повисла жалобная тишина. Пока Шэнь Цинцю не доведёт своё умение до совершенства, её никто не должен слышать. Сумерки окрасили небо пурпурным и алым, и через окно просачивалась прохлада. Мин Фань принёс ужин. — Шицзунь. — Можешь оставить на столе. Ступай, — отозвалась Цинцю, смотря перед собой на свои белые, как нефрит, руки на фоне чёрного дерева, исполосованного семью струнами. — Да, шицзунь. Стук подноса о поверхность стола и звон керамики был особенно громок в молчании бамбуковых покоев. Мин Фань с минуту повозился с расстановкой посуды, но прежде, чем начал раздражать Цинцю, закончил и послушно ушёл. Цинцю ещё некоторое время сидела недвижно, вспоминая, куда же вела свою мысль, но, так и не вернув этой нити, отложила её. На самом-то деле, Цинцю не была голодна. Её уровень духовного развития позволял долгое время обходиться и без питья, однако она не брала в рот ни крошки, ни капли в течение множества месяцев в подземельях Ло Бинхэ, потому даже простая пища горы Цинцзин после тех мучений виделась ей райским наслаждением. Отпив утром любимого чая, она хотела больше, и вот, наконец, дождалась. Рис почти таял во рту. Мясо не было ни жирным, ни сухим. Лапша была идеально сварена. Бульон был прозрачен, как вода. Цинцю хотела бы по привычке искать кости в курином яйце, да только не к чему было: ей всё казалось совершенным. Пища вновь давала ей силы жить, как простому смертному. «Не смей плакать! Не смей плакать вновь!» — ругала она себя, чувствуя предательское жжение в глазах. Она годами голодала на улице, даже крысам жилось лучше – почему эти чувства вернулись к ней вновь? Разве не заработала она своего счастья?! Этот вечер госпожа горы Цинцзин провела как никогда одинокой.