Трактат об исправлении

Шэнь Цинцю пребывала в прекрасном расположении духа. Цинцзин привыкал к новому распорядку, тренировки послушников проходили гладко, а прошедшим вечером она опробовала дивный сбор трав, присланный Му Цинфаном в благодарность за её маленькую хитрость, который помог ей уснуть в покоях Отдыхающего облака. У Цинцю на столе вместе с приглашением на осмотр, который, как уверял врачевавший шиди, пройдёт в благословенной тишине, лежало также нечто вроде жалобы от кого-то из старейшин Байчжань. Цинцю велела кинуть её в печь, а Му Цинфана попросила присылать побольше таких деревяшек для растопки. Последними днями пребывания культурно одетых варваров в лазаретах Цинцю решила воспользоваться по-своему и навестить своих старых подруг в городе. Сколь ни старался орден Цанцюн держаться поодаль от дел мирских, простые смертные стекались под крыло его сверхсилы. В годы после образования школы изгои, беженцы, странники и торговцы постепенно обосновывались у подножия хребта Тяньгун, и уже сто лет спустя не знакомые с историей местности закономерно полагали, что город Ин стоял тут всегда и судьба настолько благоволила ему, что возвышенность над ним избрал своим домом сильнейший в поднебесной орден. Шэнь Цинцю, половину своей жизни копавшейся в пыли мирской, ещё сложнее было разорвать узы с миром смертных, и эта её привязанность добавила красок узору её аморальности в глазах двуличности заклинателей. С того злопамятного дня, когда её пребывание в Радушном Павильоне стало достоянием общественности благодаря стараниям добродетельного Лю Цингэ и его подпевал, Цинцю старалась наносить свои визиты лишь в его отсутствие, ибо присутствие его оборачивалось громкими сценами и печальным в своём разочаровании Юэ Цинъюанем у её порога. Дабы предоставить хозяйке Радушного Павильона время на закрытие и не сталкиваться с его отвратительными посетителями, Цинцю вышла с расчётом прибыть к обеду. Она наслаждалась живописными видами Цанцюн на своём неспешном спуске по белоснежной извивавшейся тропе с цинем в руках. Подходил к концу четвёртый лунный месяц, начался сезон Сяомань. В мяотань подступала засушливая погода, и смертные совершали жертвоприношения духам воды. Над бессмертным хребтом витал дух молчаливого величия, облака и туман разделялись после утренних утех, набирал мощь сверкающий танец реки Лян к подножию, и земля, богатая чистой духовной энергией, веками питалась этими свежими водами и рождала вечную зелень. Вдали река разливалась, петляя меж более мелкими горами, качая на зеркале своём лодки и уходя в сизую даль. Прекрасен был Тяньгун! От величественного зрелища, от свежего воздуха у Шэнь Цинцю перехватило дух, и все боли и печали казались несущественными, преходящими, таяли, точно дымка над водой. Если бы можно было отдать сердце здесь и сейчас всему этому – если бы можно было отдать сердце такой красоте! Шэнь Цинцю сдержала порыв побежать, отдаваясь силе тяги, чтобы та утянула её вниз в считаные минуты, чтобы в лицо бил ветер, а волосы выбивались из причёски, чтобы лёгкие загорелись, а перед глазами всё сливалось вместе. Она может побегать чуть позже, вдали от любопытных глаз и злых языков. Дороги с вершин сливались вместе в одну, что вела к высоким и древним главным вратам. Охранникам Шэнь Цинцю велела не ожидать её в ближайшее время, поскольку намеревалась пробыть в Павильоне несколько дней, но и того будет неизмеримо мало после многих лет разлуки. Город Ин был занят, и потому не обращал внимания на женщину с цинем на своих улицах. И будто бы никогда Цинцю не покидала его, ноги сами привели её к знакомыми дверям, где её встретил Шэнту. Стоило ей ступить за порог ухоженного павильона, всё здание вмиг поднялось на уши и заулыбались женщины: «Пришла госпожа Шэнь!» Цинцю окружили со всех сторон щебетом: — Где же вы так долго были, госпожа, мы так скучали! — Госпожа Шэнь, проверьте, как мои успехи с цинь! — Госпожа Шэнь, прочтите мои стихи! Госпожа Шэнь позволила себе улыбнуться. Приятно это было, в высшей степени приятно. В доме Цю было по-другому. Официально Цю Цзянло и Цю Хайтан не являлись для Шэнь Цзю учителями, однако такая связь меж ними имелась. В те годы Шэнь Цзю не знала, что она подразумевает, ибо Хайтан не вникала в глубь её значения, а Цю Цзянло никогда не утруждался разъяснениями. Хайтан также легкомысленно относилась к тому, что именно Шэнь Цзю читала, а читала она всё, что ей ни попадалось о самосовершенствовании. День за днём, год за годом, Шэнь Цзю учила письмо, терпела издевательства и придирки, улыбалась с синяками по всему телу, мирилась со своей участью, веря, что однажды сможет прекратить это жалкое существование и стать свободной, но к четырнадцати она начала, к собственному ужасу, цвести… И потом случилось то, что случилось. — Ну-ну, полно-полно, девушки! — послышались громкие хлопки, и в залу вальяжно вошла, широко улыбаясь и медленно обмахиваясь веером из павлиньих перьев, хозяйка. — Дайте нашей госпоже продохнуть! Отойдите-отойдите! Цинцю против силы улыбнулась, видя старую подругу. Цинцю знала её ещё с ученических своих дней, звалась она раньше Люйхуа и попасть в её, Чарующего алого цветка, комнату мог только очень богатый посетитель. — Хм, как жизнь ваша? — Вашей милостью всё хорошо. А вы нас совсем позабыли, вот уж три месяца мы по госпоже Шэнь тоскуем, а вы и весточки не пришлёте! Мы испугались, не случилось ли чего! — покачала головой Люйхуа. Ей было немногим меньше, чем Цинцю, однако для смертной её возраста она была ещё очень хороша собой благодаря зрелому очарованию. — Были дела, была больна. — Ах, небо! Не переусердствуйте, сестрица, берегите своё здоровье. Пусть работают мужчины – в том их единственная гордость. — От безделья разлагается дух. — Правда, правда, — Люйхуа взяла её под руку и повела вглубь здания. — Не угодно ли тогда вам пройти в вашу комнату для уроков? Наши девушки по вам так скучали. — Угодно. Очень они расслабились в моё отсутствие, а? Люйхуа в ответ лишь смеялась. Получив управление павильоном от предыдущей хозяйки, Люйхуа обратилась к Цинцю с просьбой обучать своих работниц, ведь богатые сынки были куда щедрее, когда им предлагали близкий к столичному лоск. Девушки не рассчитывали на замужество, однако необходимость продавать свои тела теперь часто отпадала. Цинцю подсунула в рукав Люйхуа мешочек с духовными камнями и слитками серебра, и та хохотнула в сторону охранников: — Наша госпожа Шэнь изволит заниматься! Закрывайте ворота, закрывайте! До утра закрывайте! До утра они и закрылись. К ночи, закончив с уроками и отпустив девушек веселиться, Шэнь Цинцю поднялась на второй этаж, откуда открывался вид на всю залу и где Люйхуа приготовила столик с вином и угощениями. — Снизошли, наконец, до старых друзей, а? По лицу её и лености Шэнь Цинцю подозревала, что она уже успела побаловаться с вином, и пододвинула свою чашу, призывая налить и ей. — Следую совету моего брата. Отдыхаю. Люйхуа вновь рассыпалась в хохоте. — Пейте-пейте, пейте вдоволь! Отоспитесь как следует, мы о вас позаботимся. Шэнь Цинцю подняла за это чашу. Вино Фэнлишань изготовили впервые на вершине Цзуйсянь, и лорд его, решив сделать это чудо достоянием уезда, даровал рецепт его изготовления простым людям. У вина сего был кисловатый фруктовый аромат и обманчивый лёгкий привкус: трёх его чарок было достаточно, чтобы напиться, однако жертва всё пила и пила, очарованная изысканностью и нежными речами сестриц павильона. Люйхуа, будучи прекрасно знакома с коварством Фэнлишань, наливала себе другое, более дешёвое Яньхо, и с каждым глотком её улыбка всё гасла и гасла. Шэнь Цинцю же отдалась во власть медленного дурмана, который расслаблял тело и размягчал разум, вводя в настроение поразмыслить о далёком прошлом. В У Яньцзы не было ни доброты, ни терпения продолжать обучение Шэнь Цзю грамоте, однако ничего не умеющая спутница ему также была не нужна, потому он не препятствовал её урокам у сестёр алых покоев. Они показали ей самые основы игры на цине, усовершенствовали её вкус в одежде, объяснили, как пользоваться косметикой и как отличать щедрого мужчину от скупого. Они смотрели на Шэнь Цзю с сочувствием, говоря, что с У Яньцзи её ожидает печальное будущее. С его кровью на руках и свидетелями её преступления Шэнь Цзю некуда было идти кроме как в Цанцюн, а после долгих лет стараний уйти она, хозяйка вершины, больше не могла. Это… не клетка ли? — У меня на Цинцзин сокровищ достаточно, чтобы купить свободу тут всем и обеспечить крышей над головой, — задумчиво молвила Шэнь Цинцю, окидывая с высоты второго этажа веселившихся девушек. Трое играли в вэйци, каждый ход меняясь по кругу, остальные же развлекались тоуху и пили на спор. Те же, что вышли во двор, судя по звукам, играли в цуцзюй. — Нам нечем будет потом обеспечивать себе жизнь. Цинцю усмехнулась. Экая печаль! — И это могу устроить. Обосновались бы в маленькой деревне, делали бы всё сами, не полагались бы на щедрость и глупость мужчин. Никаких молодых господ, никаких любовных обещаний. Люйхуа села прямее. Она по молодости обманулась сладкими речами и теперь предостерегала своих подопечных. Слова Цинцю задели её больное место. — То, что госпожа Шэнь говорит, звучит, бесспорно, очень красиво. «Но в такое безоблачное будущее слабо верится», — закончила за неё Цинцю. Она представляла себя в этой женской деревеньке, далеко от Цанцюн, далеко от Юэ Цинъюаня, от Ло Бинхэ, от всех и всего. Люйхуа вела бы счёт средствам, девушки бы работали, Цинцю бы помогала, охотилась бы на нечисть в округе, а по вечерам учила бы их. Цинцю могла бы это устроить, могла. Если только её не ненавидят и тут тоже. Не первое предательство её доверия это будет, и не самое болезненное. Цинцю ему, наверное, уже даже не удивится. — Госпожа Шэнь, вторая бутыль, не хватит ли? Цинцю назло Люйхуа налила себе ещё и выпила, зажмурившись, разом, ощущая из-за слепоты аромат Фэнлишань ещё ярче. Раскрыла она очи медленно, растягивая удовольствие, рассматривая искусный узор на чарке. Ло Бинхэ мог знать о родине Фэнлишань и о Павильоне, в котором его подавали, но мог ли знать его вкус? Можно ли, поддавшись его шёпоту, считать, что всё происходящее всё же не сон? Цинцю была слишком пьяна, чтобы кричать от бессилия, могла лишь душить этот крик, и наполнила чарку вновь. Её клонило в сон – верный знак того, что пора бы остановиться. Однако сон был крепче, когда в мыслях не было ненависти, а вино прекрасно все чувства кроме печали притупляло. Крик замолкал, засыпал, и Цинцю становилось легче. Какой замечательной вещью обзавелась она, право! Цинцю налила себе ещё вина, однако долго смотрела на дно расписанной фарфоровой чарки сквозь белёсую полупрозрачность. Урони Цинцю в чарку слезу – вкус вина не изменится. А сколько их нужно выплакать, чтобы оно перестало быть вином, перестало пленять? * * * * * С вином Шэнь Цинцю в тот вечер набаловалась вдоволь и последующее время мучила девушек музыкой и словами древних. Она медлила с уходом, и потому к обеду третьего дня хозяйка осторожно спросила, не хватятся ли её. Цинцю ответила, что да, за два дня кто-то непременно хватится, однако у них не будет смелости явиться за ней. Вряд ли Люйхуа беспокоилась о самой Цинцю – скорее о том, что Павильон растеряет клиентов. Цинцю же это мало волновало, ведь ей нравилась иллюзия покоя, а сестрицы были рады лишнему выходному дню. Повар приготовил белый грушевый суп, чтобы легче было перенести послеполуденную духоту. Многие ели в своих покоях, иные предпочли поспать, и потому павильон наполнился отголосками журчания и смеха. Вдруг раздался гулкий удар по двери, вмиг заставивший все звуки в зале замолчать. Шэнь Цинцю кинула вниз взгляд, думая, стоит ли вмешаться, или же то был просто обычный недовольный пьяница, однако все её мысли оборвались, когда двери были вбиты внутрь мощным порывом ци. Зал взорвался испуганными криками. — Что за! — взвизгнула Люйхуа, вскакивая со своего места. Цинцю поднялась, собирая ци, но остановилась, когда вломившийся прокричал: — Шэнь! Цин! Цю! И вой сий не оставлял сомнений в личности нарушителя. Что он тут делал? До собрания лордов было ещё целых три дня, почему он на хребте? Зачем?.. «Да как он посмел!»  — Ты опять здесь!! Лю Цингэ представал во всей своей героической красе: боевая стойка, меч наготове, хмурое лицо. И Шэнь Цинцю бы отпустила что-нибудь едкое в качестве приветствия, однако яд застрял в груди, сердце болезненно пропустило удар: его ци бушевала вокруг безо всякой управы. У Цинцю сердце упало в пятки. Больше всего в этой эфемерной, в этой неправильной в своей правильности, в этой просчитанной партии Шэнь Цинцю боялась этого. — Лю Цингэ, у тебя… Он тут же нашёл её и повернул голову к ней, как собака, взявшая след. — Что ты делаешь здесь?! Почему опять в этом месте?! «Чёрт тебя дери, Лю Цингэ, что с тобой не так? Почему у тебя искажение ци?!»