Трилогия света

      Серый замечает его в первый же день приёма на карантин. Такой угловатый, жмётся к стене и никому не смотрит в глаза. Его судьба ясна, но Серому всё равно интересно. Пополнение болтливое, активно обсуждают своё ближайшее и дальнейшее будущее, а он сидит поодаль, разглядывает свои пальцы.       — Малец — вор, — из-за плеча сообщает Витёк.       Серый кивает. Вите можно доверять, у него информация напрямую от администрации. Серый поднимает бровь, внимательнее оглядывает пацана. За одно воровство он бы здесь не сидел.       — Условку нарушил, — подтверждает его догадки Витёк.       — В наш отряд?       — Ага, нам таких не хватает, — Витя гогочет, похрюкивая.       Когда в дверях появляется рожа надзирателя, Витёк замолкает так резко, что даже начинает икать. Теперь уже ржёт Серый.       — Как узнаешь, чистый ли он, сообщи.       Через пять дней Витёк рассказывает, что все новенькие — чистые, не заразные. Но с довольной рожей добавляет, что для некоторых это точно ненадолго. Серый изображает улыбку.       Когда малец выходит с карантина, Серый читает нашивку на его груди: «Оликов Иван Борисович».       После отбоя Серый ждёт. Он, конечно, не раз слышал и видел, как это происходит у других, но сам нервничает. Потом решает, что ему необходимо совершить задуманное сегодня, если не хочет ждать нового пополнения.       На воле Серому было не до сексуальных утех с девушками, а сев, он чуть с ума не сошёл от вдруг, откуда ни возьмись появившегося, бешеного гормонального всплеска. Непрекращаемое желание необходимо куда-то выплеснуть, а здесь, в колонии для малолетних преступников, вариантов почти нет. Серый не особенно переживает по этому поводу, ведь тут так делают почти все. А у него не остаётся ни сил, ни желания быть исключением.       Проходит ещё время. Серый вспоминает, как Витёк рассказывал, что некоторые выработали себе биологический будильник, чтобы просыпаться среди ночи. Серый сжимает и разжимает кулаки, впиваясь ногтями в ладонь. Хотя спать не хочется — он действительно волнуется.       Слышит скрип кровати и тут же издаёт его сам. Подбегает к койке Ивана Оликова, зажимает его рот рукой. Тот тут же раскрывает глаза, водит взглядом по темноте. Серый знает, что нужно переворачивать, чтобы тот его не узнал. Но медлит. Почему-то медлит. Глаза Оликова фокусируются на Сером, но прежде, чем его лицо успевает отразить какую бы то ни было реакцию, Серый его переворачивает. Давит на затылок, удерживая лицо на подушке. «Только не ори, только не ори».       Серый плюёт себе на пальцы, а потом на член. Оликов не орёт. Всхлипывает, но не орёт.       — Представляешь, — лыбится Витёк за завтраком, — Тёмыч новичка обидел.       Серый поджимает губы, ему не нравится Тёмыч: восемнадцатилетний верзила с бугром неандертальца на лбу. Впрочем, по внутреннему содержанию черепа он от представителей вымершего вида тоже недалеко ушёл.       С их столиком ровняется надзиратель. Витёк выгибает спину чуть ли не до хруста. Надзиратели здесь вообще-то называются воспитателями, но в большинстве из них воспитательного крайне мало. Поэтому они именуются администрацией или просто - надзирателями.       Серый оглядывает зал, замечает Оликова. Тот, конечно, сидит далеко, среди обиженных. Все уже знают о случившемся. Серый вздыхает, но не отрывает взгляд. Оликов выглядит помятым, невыспавшимся, но по нему сразу не скажешь, что произошло вчера ночью. Вот по виду мальчишки, который сидит напротив Оликова, до мельчайших подробностей можно описать, как тот провёл ночь.       — Вон тот Тёмыча? — Серый указывает на пострадавшего.       Витёк, кивая, гогочет. Недожёванная еда падает ему обратно в тарелку. Серого передёргивает. Всё-таки Витька мерзкий. У него двойной подбородок, здоровая рожа, огромные ноздри, а побритая голова вся в розовых пятнах. Иногда Серый задумывается, как тому удаётся столько болтать, если он свой язык так глубоко в зад администрации запихнул. Хотя ведь Витька метит на УДО*, а с его статьей это возможно лишь при определённой глубине проникновения. Серый вздыхает. Он думает, смог ли бы он так подхалимствовать начальству, чтобы не попасть во взрослую колонию. Хотя это же палка о двух концах: подхалимствуй — не попадаешь ко взрослым, а если уж рассчитываешь попасть, то не подлизывайся. Серого батя сразу предупредил: «к шефам-активистам держись поближе, но сам туда — ни за что; во взрослых колониях таких ненавидят». Но будь он на месте Витьки, скорее всего, тоже бы на коленки встал и язык до мозолей натирал. Да и Витёк просто идеальная кандидатура на место шефа с точки зрения администрации: убийца — таких, если не боятся, то уважают.       Серый получает письмо от отца, где тот пишет, что его накрыли. Угнал слишком шикарную машину с такими следящими устройствами, что даже столь матёрый специалист, как он, не смог взломать. Но всё-таки батька не дурак, повёз тачку не в их гаражи. Но и там мусора поганые вышли на него, а потом и на базу в гаражах. На него уже повесили как минимум восемь угонов. Серый вздыхает. Посадят отца. Он уже давно по острию ходит, рано или поздно должен был сорваться. Хорошо, что это произошло, пока Серый сам здесь.       А то сдали бы его в детский дом, сидел бы там.       У Серого три ближайших, да вроде и единственных родственника: мать, дядя и батя. Когда он родился, сидел его отец. Отец вышел, когда ему было года три. А в его лет пять посадили дядьку. В лет восемь снова отца посадили, а дядю всё не отпускали. Но потом тот вышел, а мать села. В общем, последние года два своей жизни Серый прожил только с отцом.       И он хотел бы, чтобы так продолжалось. Но как-то раз батя, взяв его на дело, крупно облажался и попросил Серого взять вину на себя. Ребёнку-то не дадут сразу срок мотать. Прав, конечно, батя оказался. Дали Серому условку. И батя продолжил учить его семейному делу — угоны, разборка на детали, продажа. На семнадцатый день рождения отец подарил ему возможность самому угнать машину. Получился бы отличный праздник, если бы Серого не накрыли. Ну и дали, учитывая прошлый условный срок, полтора года в воспитательной колонии. И вот, батька без него всего полгода продержался.       Серому не спится. Он думает, куда ему предстоит возвращаться после отсидки. Ему слабо верится, что их квартира будет пустовать в течении целого года. Тем более, что каждый мало-мальски замешанный в их автомобильном бизнесе знает, что все Шестяевы раскиданы по местам не столь отдаленным.       Однако теперь его, отмотавшего срок, подельники отца будут уважать. Авторитет в их деле сильно от этого зависит. Если сидел, значит знаешь законы зоны и, соответственно, жизни. А по малолетке отсидеть ещё лучше, значит, что ты воспитан по нужным понятиям, и тебе можно доверять.       Серый слышит скрип кровати, приоткрывает глаза. Тут не принято смотреть на то, как опускают петухов, хоть и происходит такое повсеместно, но Серый и не собирается наблюдать. Хочет просто взглянуть. И нисколько об этом не жалеет. Здоровый Тёмыч удерживает голову Оликова лицом в подушке. Серый вскакивает, отталкивает бугая от мальчишки. Все молча застывают. Воздух тяжелеет. Нельзя издавать ни звука, а то придут надзиратели.       Спустя пару мгновений, Тёмыч возмущённо разводит руками. Серый думает, какой жест лучше всего бы изобразил его состояние сейчас. Он показывает на окно, поднимает руку вверх. Это значит: после подъёма. Но на всякий случай ждёт, пока бугай не ретируется на свою койку. Когда всё утихает, Серый оборачивается на Оликова. Тот смотрит на Серого в ответ.       — Ну и что это ночью было? — под шум текущей из умывальника воды вопрошает Тёмыч.       Серый шумно выдыхает. Он был к этому готов. Изначально его план предполагал такой разговор, и даже не единожды, но он малодушно понадеялся, что ситуация разрешится сама.       — Тёмыч, не трогай его больше.       — Это ещё почему?       — Потому что я так сказал, — Серый вытирает лицо полотенцем и направляется к выходу, когда Тёмыч кладёт на его плечо свою огромную лапу.       — Слышь, да ты не борзей. Я ведь тоже с Витьком контакты вожу. И мне всякие угонщики третьего поколения не страшны, — Тёмыч хватает Серого за майку, тянет на себя: — ты знаешь, за что я здесь, а? — цедит сквозь зубы.       — Мне плевать, — Серый отталкивается от Тёмыча. — Я сказал — не трогай больше его.       Выйдя из умывальника, Серый шумно, но без облегчения выдыхает. Он осознаёт, что так пыл Тёмыча он только разгорячит, но по-другому никак. Серый считает нормальным в столь абсолютных условиях общаги иметь что-то своё. И тем более, последнее чего хочет Серый от зоны — это ВИЧ-инфекцию, сифилис или иную дрянь. Ведь такие, как Тёмыч совершенно не беспокоятся ни о здоровье других, ни о своём: нагибают всех без разбора, а потом поди разберись. Да и плевать, пусть Тёмыч подыхает. Но себя в могилу тянуть Серый не позволит. Будет охранять этого Оликова, словно сторожевой пёс.       Позже Серый всё-таки решает, что это глупость. Не будет же этот Тёмыч и прочие дураки, беднягу средь бела дня насиловать. Да и петухи днём только с себе подобными общаются: с ними заговоришь — позор, засмотришься — позор, даже руками их бить нельзя. Серый решает, что никто Оликова не тронет. А он будет чутко спать по ночам, следить за мальчишкой.       Петухи вообще несчастная каста. Всегда сидят, смотрят вниз, никто их нарочито не замечает. Даже друг с другом они почти не разговаривают. То ли стыдно, то ли ещё что. Серому их жалко, он не считает подобное отношение справедливым. Но он бессилен. Эти правила устоялись до него, его отца и даже до его деда. Потому Серый поджимает губы и нарочито игнорирует вместе со всеми.       Сидя на очередном завтраке с Витькой, пропуская его рассказы мимо ушей, Серый высматривает в столовой Оликова. Тот сидит почему-то отдельно даже от своих. Серый переводит взгляд на розовую от хохота рожу Вити и улыбается ему в ответ.       Позже Серый слышит:       — И меня сраный Оликов уже задрал. Ходит грустит, как несчастная приватная шлюшка.       — Почему мы общественные толчки, а этот — золотое биде? Можно чувствовать равенство хотя бы среди таких же опущенных, как ты сам?       Он смеётся: «золотое биде», что за идиотизм.       В отбой того же дня, Серый не обнаруживает Оликова в бараке.       — Твоя сука в карцере отсиживается, зад морозит, — язвенно шепчет Тёмыч, проходя мимо.       Оликова быстро выпускают, но назначают дежурство по бараку и столовой на целый месяц. Серый хмурится. Наблюдает за Оликовым исподтишка. Тот не справляется, его за это наказывают ещё большим количеством нарядов, и из-за этого он справляется ещё хуже. Серый знает, чем заканчиваются подобные «меры». Оликова переведут в отряд строгого режима. И плакала его неприкосновенность. Серый решает поговорить с Витей:       — Администрация считает его провокатором, на него жалуются петушки, — поясняет тот.       — Как петушки? Свои же?       — Вот-вот, видишь какой вздорный.       — Да какой он вздорный? Ты видел его? Сидит в углу, на пол пялится и молчит.       Витя хмыкает:       — Для начала — я не смотрю на петухов, — провозглашает Витёк чуть громче, чем это требуется. — А во-вторых, они все так сидят.       — Вить, ну потолкуй ты с администрацией, жалко же пацана.       Серый следит за реакцией Вити. Тот недовольно хмурится.       — Серёга, а ты чего на нём так зациклился? Ты разве не понимаешь, что у него проблемы только из-за того, что ты — жадная скотина, и не хочешь делиться своим петушком? Слушай, вот кто-кто, а ты должен понимать: здесь так не принято. Ты же знаешь, что те, кто не делятся со своими — хуже крыс.       Серый поджимает губы. Он знает. Кивает Витьку, улыбается.       Все эти правила Серый знает с самого детства. Сколько страшных историй он слышал и от отца, и от дядьки, и от мамы, о том, что бывает с людьми, которые не соблюдают правил на зоне. И вот он сам, будто зеленее травы, нарывается на подобные проблемы. Серый думает, что сказал бы отец. Конечно, Серый не стал бы ему расписывать все эти петушиные истории. Подменил бы Оликова на какую-нибудь еду. Нет, едой очевидно надо делиться. Сигаретами тоже. Даже конспектами по учёбе. Серый шумно вздыхает: «во дурак».       Серый списывает своё поведение на временное помешательство и твёрдо решает не портить жизнь ни себе, ни Оликову. Ему же будет легче среди своих, если его опустит кто-то ещё. С лёгкой душой Серый заходит в душевые в банный день.       На плечи вновь падает камень. Внутри стоят Оликов и Тёмыч. Серый через силу отводит от них взгляд, понимает, что в душе ещё много людей кроме них. И при Сером никто никогда не насиловал петуха в душе. Хотя Серый с петухами в душ никогда и не ходил. Он с усилием отворачивает от них голову. Но в глазах всё стоит картинка бугая-Тёмыча, тянущего грязные лапы к Оликову. «Ладно», — решает Серый: «я посмотрю в последний раз, чтобы убедиться, что всё нормально и мне полегчает».       Серый выдыхает и поворачивается. Наглый Тёмыч давит Оликову на затылок, вынуждая нагнуться. Тот явно сопротивляется, но Тёмычу его сила, как сила комара. Ему просто нравится издеваться над людьми. Серый смотрит на Оликова и неожиданно понимает, что тот смотрит на него испуганными глазами. Смотрит на него так, будто тот посылает его на смерть.       — А ну перестань, падла, — говорит Серый сквозь зубы, но достаточно громко для того, чтобы Тёмыч услышал.       Тот переводит взгляд с задницы Оликова на лицо Серого. Резко, с силой надавливает Оликову на затылок. Он падает на руки, но быстро встаёт и заматывается в полотенце.       — Как же меня раздражает твоё наглое хлебло, — Тёмыч набирает в рот слюну и выхаркивает Серому на щёку.       Тот бьет ему коленкой между ног:       — Если ты эту хрень при нём ещё хоть раз высунешь, я тебе же её в рот запихну.       В баню заглядывают надсмотрщики. Все продолжают мыться.       Когда ночью Серый подходит к койке Оликова, тот перехватывает его руку. Чуть сжимает, тянет к себе.       Оликов не отворачивается, смотрит Серому прямо в глаза.       В колонии время тянется очень медленно. Жить удаётся лишь за счёт самовнушения и планов на самое ближайшее будущее: «сейчас отсижу уроки». И отсиживаешь, думая только об учёбе. «Сейчас пойду на обед». И идёшь, ешь, думая о еде и немного об Оликове. Витёк рядом гогочет, Серый поднимает на него взгляд.       — Тёмыч такой злой ходит. Попросил меня с тобой поговорить.       Серый с отвращением поднимает уголки губ.       — Но, Серёга, ты моё мнение знаешь. Я тебе своё слово уже сказал, — Витёк молчит, потом, видимо, вспоминает о чём-то, снова гогочет: — У него же проблемы с агрессией. Такой страшный, когда злится, — Серый не совсем понимает повода для смеха, потом Витя продолжает: — Он же по тяжким телесным сюда. Как раз из-за агрессии.       Витьку всё это смешно, потому что сам он перевешивает тяжкие телесные. Витёк, пусть и в состояние аффекта, но кого-то убил. Это круче любых телесных.       Вообще тут не принято говорить, за что ты сидишь. Понятно, что раз ты тут, значит что-то нарушил. Потому что несовершеннолетним редко дают настоящий срок, — только за тяжкие преступления и множественные рецидивы. Но шефам такие разговоры дозволены, даже полагаются. Серый знает, кто здесь за распространение наркотиков, кто за изнасилование, а кто за убийства или тяжкие телесные.       Серый иногда задумывается, что может сподвигнуть человека на подобное. И, странно, не ассоциирует себя с большей честью уголовников. Хотя все они здесь - навсегда застывшие подростки, у которых никогда не было детства. Однако долго над этим размышлять не приходится. Большинство здесь в прошлом пьяницы и наркоманы, у всех одна история: попал в плохую компанию, напился, а очнулся уже с трупом на руках. И Серому интересно, откуда берутся все эти плохие компании, и можно ли сказать, что сам Серый родился в плохой компании. Он решает, что нет. У многих здесь родителей или нет совсем, или те пьющие, бьющие. Но и не так мало выходцев из нормальных семей.       Почти каждый день в так называемый «личный час» Серый ходит в тренажёрный зал. Есть и спортивные площадки, многие там занимаются, существует даже возможность участвовать в соревнованиях. Однако нет занятий по какому-то определенному виду спорта — разве что бег каждое утро, с последующей зарядкой.       Оликов в зал не ходит. Ничего удивительного, опущенные здесь не появляются. С ними даже в шахматы никто не сыграет. Серый задумывается, где Оликов может проводить свой «личный час».       Через несколько дней они сталкиваются в дверях библиотеки. Там большинство бывают только для того, чтобы сделать домашнее задание. Бесспорно, не самое популярное место, но регулярно посещаемое, так как с учёбой всё строго, побить могут даже за тройки. Оказывается, Оликов проводит свой «личный час» как раз в библиотеке. Через некоторое время Серый решает выполнить домашнее задание.       Внутри ожидаемо тихо. Это маленькое помещение, с пятью шкафами книг у каждой стены, тремя учебными партами посередине и стойкой библиотекаря-смотрителя. Серый рад увидеть там четверых опущенных. Если что, выбора не было, с кем сесть. Двое сидят вместе, а Оликов с третьим друг за другом. Серый садится на скамейку за парту, кладёт перед собой книгу, тетрадь и ручку.       Оликов рядом замирает. И Серый почему-то тоже. Решает взять себя в руки, раскрывает учебник, вчитывается в буквы, перелистывает страницу за страницей и вдруг осознаёт, что на деле не прочитал ни слова. Вздыхает. Серый задумывается, что ему мешает сосредоточиться и тут же понимает, что вопрос глупый и ответ на него очевиден. Серый снова вздыхает и вырывает из середины тетради лист.       «Что делаешь?» — господи, какая глупость. На мгновение хочется вырвать бумагу у Оликова из-под носа, встать, уйти и больше никогда об этом не вспоминать.       Оликов передвигает лист обратно: «Читаю Достоевского».       Серый хмыкает. Тут пользуется огромной популярностью Преступление и наказание. Даже Серый, не особый любитель литературы, эту книгу читал. Но скорее для того, чтобы приобщиться к местной культуре, нежели потому что нечем заняться в «личный час». Спрашивает: «ПиН?».       «Нет. Идиот». Серый на мгновение думает, что «идиот» адресовано ему и даже успевает с этим согласиться.       Он вскидывает голову, замечает перед собой плакат: «Нет вредным привычкам!». Хватает ручку: «куришь?», через мгновение ему возвращают лист с галочкой, вместо ответа.       Серый поднимается, берёт книгу, тетрадь, ручку. Комкает в кулаке лист с их недлинной перепиской. Уходит. А Оликов продолжает сидеть. «Ладно», — думает Серый. Решает, что всё правильно. Потом всё-таки думает вернуться, написать на листике «пойдём, не сиди», но не делает этого.       Проходит по двору, заходит в закоулок между решёткой и стеной бани. Это место гордо именуется курилкой. Вообще, на малолетке курить запрещено, но сигареты, которые блатные приносят из местного магазина, не отнимают. С собой у Серого как раз новая пачка и коробок спичек. Как назло, не получается зажечь спичку, та соскакивает с чиркала раз, второй.       — Давай я, — это первый раз, когда Серый слышит голос Оликова.       Серый оглядывает его с головы до ног: тёмно-зелёная роба до смешного ему велика, сидит комками на плечах и животе. Серый с опаской смотрит по сторонам.       — Никого, — снова говорит Оликов и протягивает раскрытую ладонь. Серый с непониманием её разглядывает, замечает родимое пятно под безымянным пальцем.       — Спички, — помогает Оликов, тут же добавляя: — и сигарету.       Серый всё ещё не сводит с него глаз, а синие на выкате глаза Оликова сморят на него в ответ. Всё произошло именно, как Серый хотел: Оликов за ним пошёл, вокруг никого нет. Но что теперь? Серый послушно достаёт сигарету и отдаёт Оликову коробок. Тот зажимает сигарету между зубов и с первого раза зажигает спичку. Выдыхает белый дым и протягивает сигарету Серому.       Через несколько недель за завтраком кормят наваристой овсяной кашей, а не, как обычно, пресной гречей. В столовой Серый замечает ребят из отряда со строгим режимом, таких, которые большую часть срока отбывают в карцере. Всё это может значить только одно.       — Проверка приехала, что ли?       Витёк, смачно чавкая, кивает.       Сутки, когда приезжает проверка — для малолетки райские. Проверяют кухню, и там готовят много и съедобно, а иногда даже вкусно. Освобождают всех из карцеров и отменяют любые виды наказаний, мол видели, мы все встали на путь исправления. Сокращают часы работы на производстве, и вечером, вместо посещения кружков, собирают в зале, показывают образовательные фильмы и читают лекции.       И в этот раз грузный усатый дядька, после показа документального фильма о пожизненно-осуждённых, поднимается с кресла, откашливается и начинает вещать. Серый не вслушивается, ведь всегда говорят одно и то же: «у вас, ребята, вся жизнь впереди, открыто множество дорог и возможностей, не позволяйте одному проступку вас определять». Или: «у вас есть другой путь, и есть шанс на другую, новую жизнь после освобождения». Под конец своего рассказа, мужчина потирает усы и добавляет: «ваши судьбы нам не безразличны».       Серый невольно усмехается. Конечно, он понимает — всё это глупость. Никому они больше не нужны. Но Серого это не сильно волнует: не сказать, что он был очень кому-то нужен до этой ходки*. Родители хотели от него только одного — чтобы он продолжал их дело, а для этого срок только в плюс. Какой может быть другой путь у человека, который не сумел дожить даже до совершеннолетия, не преступая закон. И какие дороги могут быть у человека, получившего образование в тюрьме.       Ночью, когда Серый подходит к койке Оликова, пару секунд мешкается, не знает куда себя деть. В конце концов, всё-таки кладёт ладонь ему на губы. Тот тут же просыпается, привычно перехватывает руку и не переворачивается, а смотрит в глаза.       На воле Серый доучился до десятого класса, а за колючкой решил школу всё-таки закончить. Поэтому до обеда он ходит на школьные уроки, после обеда посещает профессиональное училище по специальности закройщик, а потом, три раза в неделю работает на производстве, шьет одежду. Возможность выбора есть только в вопросе посещаемых кружков. Всего таких четыре, но обязательны для посещения три. По поступлению в колонию, всех по кружкам распределяют, но, по сути, есть право выбора и возможность пойти туда, где хочется заниматься.       Серый посещает театральный кружок, клуб, где учится музыке и кружок «теплица», где выращивает свой урожай. Существует и кружок рукоделия, но кройки Серому хватает, как в училище, так и на производстве. В целом, Серому нравится заниматься в кружках, особенно в театральном, там он даже достигает каких-никаких успехов и его ставят на главные роли в постановках.       — К нам приезжают волонтёры из организации «Сердце», хотят увидеть представление.       Когда приезжают волонтёры, заключённые всегда устраивают концерт и выставки, где каждый хвалится своими талантами. За это волонтёры раздают грамоты и дарят подарки: мыльные принадлежности, одежду на выход. В этот раз руководительница хочет ставить что-то классическое и из предложенных вариантов, большинство голосуют в пользу Шекспировского Гамлета. Этой пьесы Серый не знает, боится, что придётся учить много слов, ведь его выбирают на роль главного героя.       Руководительница предупреждает, что в пьесе есть две женские героини и кому-то придётся их играть. Раздаются приглушённые смешки. Руководительница говорит, что никому не придётся переодеваться в женщин, просто сыграть так, чтобы все это поняли и в это поверили. Никого это не воодушевляет. Руководительница вздыхает, пробормотав что-то про ребячество и распределяет роли сама:       — Мать Гамлета, Гертруду играть будет Волченков, а Офелию — Оликов.       После первой репетиции Тёмыч сквозь гогот называет Оликова Джульеттой.       Как-то за завтраком, привычно оглядывая столовую, Серый не видит ни Оликова, ни остальных опущенных. На его вопрос Витёк с довольной, как всегда, ухмылкой отвечает:       — Ты не слышал? Они петушиные бои устроили вчера среди ночи. Один в санатории* отлёживается, остальные в карцере сидят.       Серый леденеет. Застывает, глядя остекленело на ржущего Витька. Берёт себя в руки. Медленно вдыхает и выдыхает. Нет надобности спрашивать у Вити, кто именно лежит в санатории, да он скорее всего и не знает. Но Серый знает, чувствует.       В тот же день просит у надзирателя наряды в лазарете. Тот, конечно, хмурится, неодобрительно качает головой, но соглашается. И что радует Серого, делает это молча. Серый не смог бы ответить, зачем ему это нужно. Ни надзирателю, ни себе.       В лазарете народу немного — трое лежачих и одна медсестра. Здесь всегда рады помощникам. Серый направляется к медсестре за поручениями, краем глаза поглядывая на больных. Конечно, опознаёт Оликова сразу же: до смешного маленький даже под одноместным покрывалом. Медсестра впихивает Серому в руки швабру и ведро с тряпкой. А он всё не может оторвать от Оликова взгляд. Серый думает, что если бы с ним случилось что-то серьёзное, его увезли бы в больницу, а не выхаживали здесь. Это успокаивает.       У койки Оликова Серый драит пол особенно тщательно, и всматривается в пострадавшего. Лицо у него нахмуренное, дёргаются ресницы, чуть приоткрыт рот. Серый замечает у него шрам от уха до челюсти на правой щеке: не свежий, потускневший и не слишком бросается в глаза. Серый думает, что было с Оликовым до зоны, ведь это не единственный шрам у него на лице. Как он попался на воровстве и почему воровал? Вряд ли он, как Серый, потомственный уголовник. Нет, он на такого не похож. Держался бы здесь совсем по-другому, знал бы местные законы и как себя вести.       Как такому маленькому и нелепому Оликову удаётся навлечь на себя столько проблем? Насколько во всех его бедах виноват сам Серый? Об этом думать совсем не хочется. Серый решает, что раз так долго продержал его только своим, то пусть так остаётся до конца срока. Из размышлений выдёргивает резкий голос медсестры, попрекающий в бездельничестве.       Оликов просыпается под вечер, жмурится и съёживается. Серый застывает, наблюдая за ним. Медсестра рявкает, что бы тот сбегал в столовую за стаканом воды. Перед тем как выйти из санчасти, Серый в последний раз оборачивается на Оликова, который провожает его взглядом.       Второй день Оликова в санатории выпадает на воскресенье. Поэтому Серый решает провести весь день там же. В этот день на зону приезжает священник, слушает исповеди, ведёт беседы с заключёнными. Серый никогда не считал себя ни верующим, ни атеистом, но многие здесь говорят, что в боге увидели путь к исцелению свой грешной души и обязательно будут причащаться на воле. Но, конечно, никто этого не делает. Священник даже предлагает крестить в той маленькой часовне, которая стоит на территории их колонии. Но многие боятся, ведь существует примета, что если крестишься на зоне, то туда вернешься. Но большинство возвращаются на зону независимо от того, крестились они здесь или нет.       Неожиданно Серый понимает, что смотрит на Оликова, а тот неотрывно смотрит в ответ. И кивает. Серый неловко передёргивает плечами, вновь воровато оглядывается по сторонам, и подходит к нему.       — Ты можешь принести мне сборник Маяковского из библиотеки? — чуть хрипло спрашивает Оликов, а Серый замечает, как его острый кадык движется под кожей. Он кивает и выходит из здания санчасти.       Перед тем как зайти обратно почему-то жмётся у дверей, теребит «Во весь голос» в руках. Весь день Оликов колеблется между первыми пятью страницами, хотя слов там совсем немного. Он то перелистывает обратно на первую страницу, то останавливается на третьей почти на полчаса.       — Ты читать что ли разучился? — Серый понимает, что это — первая фраза, которую он сказал Оликову напрямую. Тот обводит его выпуклыми, как у рыбы, синими глазами.       — Это же стихи, — как-то виновато произносит он.       Серый молчит.       На следующий день за завтраком Витёк сидит хмурый. Серый тут же узнаёт, в чём дело.       — Серёга, ты своего петуха в жёны брать собираешься что ли? — Серый, не прожёвывая, глотает комки сухой гречи, а Витя продолжает: — Я тебя предупреждаю, добром это не кончится. О вас уже и администрация мне пару слов сказала. Да и ребятам это не нравится, не любят здесь такого, ты же знаешь. Имей в виду, что вступаться за тебя не стану. Если мне кто-то из администрации ещё раз скажет, я на вас натравлю людей. Ты нравишься мне, Серёга. Но ты сам нарываешься.       Серый думает над этим. Не сказать, что он всегда рассчитывал на поддержку Витька, но находиться под его «крышей» было уютно и спокойно. Серый точно знает, что сможет выжить в одиночку, просто не знает, какой ценой.       После производства, Серый идёт на дежурство в лазарет. Оликов остался в санатории один, не считая медсестры. Он выглядит живее обычного, полусидит на койке, не отрывается от книги. Из-под майки видны его острые ключицы и тощие руки, Серый замечает у него на плече два круглых белых шрама.       — Не люблю стихи. Не понимаю их, — отрывисто произносит Серый.       Оликов оглядывает его своими выпуклыми синими глазами, спрашивает:       — А что ты любишь?       Серого этот вопрос ставит в тупик. Он, скорее, ожидал, что Оликов скажет, что он дурак и ничего в литературе не понимает. Вообще Серый не может вспомнить, чтобы хоть раз в жизни его кто-то спрашивал о том, что ему нравится.       — Ну, наверное, Преступление и наказание и Гарри Поттера, — это, в общем-то всё, что Серый прочитал за свою жизнь.       Оликов как-то добродушно улыбается, снова утыкается взглядом в книгу. Серый уже думает, что разговор окончен, когда Оликов тянет к нему сборник.       — Вот это мне нравится, — на развороте два стихотворения, палец Оликова указывает на «Себе, любимому», под которым ниже, курсивом написано: «посвящает эти строки автор». Серый невольно ухмыляется. Надо же, стихи не обязательно для девушек писать.       Серого уведомляют, что к нему пришёл посетитель. В воспитательной колонии со свиданиями дела обстоят проще, чем в колониях для взрослых. Здесь нет комнаты, разделённой стеклом и телефона, через который прослушивают разговоры. Разрешено шесть краткосрочных и шесть долгосрочных свиданий в год. На долгосрочных даже отпускают домой на три дня. Но Серый не ходил на долгосрочные свидания, он и на краткосрочном-то был один раз, в самом начале, когда отец приносил ему необходимые вещи.       Серый подозревал, кого он увидит в комнате для свиданий. Раз мать, дядя и отец в тюрьме, вариантов было мало — кто-то из их дружков. И наверняка по поводу их квартиры. Раз уж получается, что раньше всех из тюрьмы выйдет именно Серый, то сейчас все разговоры будут вести с ним.       И действительно — за одним из столов сидит Николай Васильевич — давнишний приятель и соучастник отца. Тот неловко переминается с ноги на ногу, жмёт Серому руку, спрашивает, как он здесь поживает и передаёт пакет, набитый лапшой быстрого приготовления. После паузы неловкого молчания переходит к делу:       — Слушай, Серёга, ты же возвращаешься совсем скоро, — он не ждёт подтверждения.— Нам с Лариской твой батя оставил квартиру вашу. Но ты не переживай, ты когда вернёшься, мы тебе комнатку выделим, будет тебе где жить.       Серый поджимает губы.       — Спасибо, Николай Васильевич.       — Да что ты, какой я тебе Николай Васильевич теперь, Серёга. Дядь Колей меня зови, — он хлопает Серого по плечу. Снова молчит немного. — Да и работка для тебя всегда найдётся. Мы перенесли базу с гаражей в, — Николай Васильевич заминается, глядя на работника администрации, наблюдающего за свиданиями, — в другое место. И клиентская база растёт, рук много не бывает. Особенно Шерстяевских, — снова хлопает Серого по плечу.       Они скомкано прощаются, так и не отсидев положенного часа.       Слегка раздражённый Серый идёт дежурить в лазарет.       — Слышь, Оликов, ты когда откинешься*?       Оликов морщится, захлопывает книгу.       — Через четыре месяца, — тихо отвечает он.       — И чё потом? — не отстаёт Серый. Ему кажется, что только Оликов сможет дать ему тот ответ, которого он хочет. Серый знает, спроси он такое у Витька или Тёмыча, те бы начали рассказывать про постоянные походы в церковь, начало учёбы, поиск жены. Всё это Серый не раз слышал от усатых безучастных к его жизни лекторов. Серому хочется услышать что-то, что имеет отношение к его настоящему и к его будущему.       — Я не знаю. И странно, но именно такой ответ Серого успокаивает. Ведь Серый сам не знает. И приятно осознавать, что есть кто-то, кто тоже теряется перед лицом будущего, кто-то, кто не завирается в попытках себя оправдать.       — А что ты хочешь делать потом? — после долгой тишины спрашивает Оликов.       И этот вопрос вновь ставит Серого в тупик. Он думает, что ему было бы легче ответить на вопрос, что он будет делать потом, нежели чего он хочет. Ведь у него есть варианты, есть вполне очевидный, прочерченный путь — по стопам отца. Но Серый не уверен, что это то, чего он хочет. Но ведь ничего другого он не умеет.       Серый смотрит на Оликова и качает головой, надеясь, что тот не станет просить его ничего объяснять. Оликов кивает:       — Пожалуйста, не называй меня по фамилии. Я Ваня, — он тянет Серому руку. И вновь Серый думает, что его, по сути, никто никогда не спрашивал даже о его собственном имени:       — Серый, — он жмёт тощую ладонь Вани.       Вскоре Ваню выпускают из санатория, а побивших его петухов из карцера. Те кажутся ещё более несчастными, чем прежде. А Серый, не желая подливать масла в огонь, не просит снять себя с поста дежурного по лазарету. Он не разговаривает с Ваней в открытую, но чаще сидит с ним в библиотеке, сжигая листы их переписки позже в курилке. Ваня кажется Серому самым искренним и с Ваней Серому становится интересен он сам. С началом октября заключённые массово начинают убирать жёлтые листья из-под ног, а с началом ноября и наступлением дождей они, вооружившись мётлами, совками и вёдрами, борются с лужами.       В середине ноября их отвозят в приют для бездомных животных. Таким образом прививают милосердие. Там они кормят кошек, играют с собаками. Тем всё равно, кто они, и что они делали в своей жизни. Животным просто приятно, что им уделяют внимание, дарят ласку и заботу. А Серому приятно с животными, ведь те от него ничего не ждут. С первым же снегом, заключённых снабжают лопатами о отправляют расчищать территорию от последствий погодных условий. Серый смотрит, как на тощем теле Вани изгибается тёмно-зелёная роба. Потом замечает, как к нему подходят два петуха. Серый, не раздумывая, идёт туда же.       — Петушки заклёвывают своего, — слышится гогот Тёмыча.       Серый поджимает губы, бросает Ване через плечо:       — Пойдём.       Это первый раз, когда он обращается к нему публично. Тёмычу это не нравится, он встаёт у них на пути, обращается к Серому:       — Слышь Ромео, я твою Джульетту всё равно продырявлю.       Серый леденеет, сжимается внутри и снаружи.       — Попробуй, — цедит он сквозь зубы.       Тёмыч, словно зверь, обнажает клыки, надвигает брови на бугор неандертальца. Он бросает взгляд в сторону Вани, делает шаг в сторону, давая ему пройти. Серый не двигается, внимательно следит за Тёмычем. И не зря.       — Ну смотри, — говорит он угрожающе, достаёт из-за пояса ложку, заточенную с одной стороны, делает шаг в сторону Вани.       Внутри у Серого, так и не разжавшись, всё переворачивается. Его мозг не успевает подумать, когда его тело уже преграждает путь между рукой Тёмыча и Ваней. И он чувствует острую боль в районе живота.       Приходит в себя Серый в лазарете своей колонии. Медленно моргает, смотря в потолок. Почти сразу же перед его глазами появляется медсестра, приказывающая дежурному принести воды. Она говорит, что он сегодня поступил к ним обратно из районной больницы, что никаких серьёзных повреждений ранение не спровоцировало. Она спрашивает Серого про головокружение, мерит ему пульс и давление, наказывает спокойно лежать.       С водой к нему подходит Ваня. Отдаёт стакан, садится на соседнюю койку, положив голову в открытые ладони. Долго молчит.       — С тобой Тёмыч что-то потом…       — Нет, — Ваня резко перебивает Серого. — Нет, — говорит чуть мягче, чуть тише. — Он в карцере сидит.       Ваня снова молчит, а Серый просто на него смотрит.       — Зачем ты, — Ваня глубоко, шумно вздыхает. — Почему ты это сделал?       — Я, — Серый заминается. Ведь он тогда даже не успел подумать. Быть может, если бы он взвесил ситуацию, ничего подобного бы не сделал. Или было бы уже поздно что-либо делать. Но Серый поставил всё на кон Вани ещё тогда, когда в самую первую ночь подошёл к его койке. — Я не мог по-другому.       Пока Серый лежит в санатории, к нему ходит Ваня. Часто читает какие-то стихи, но Серый его не слушает. Просто на него смотрит. На то, как двигается под его кожей кадык, как закрываются его выпуклые глаза, как остаётся неподвижным шрам на кончике левой брови. Серому хочется улыбаться и разговаривать с Ваней почти обо всём. Потому что с Ваней можно говорить обо всём, не пытаясь выставить себя смелее, умнее, безбашеннее, чем ты являешься на самом деле.       Как-то Ваня приходит к нему взвинченный, нервно моет пол, задевая медицинские шкафы, чем провоцирует бурчание медсестры.       — Я выхожу через две недели, а ты?       — Через три, — Серый произносит и удивляется. Как время умудрилось пройти так быстро? И что делать после освобождения? Серый ловит себя на мысли, что остался бы ещё на зоне. Здесь всё решают и организовывают за тебя: живи по заданным правилам и всё у тебя будет.       Ваня перебирает свои тощие пальцы, смотрит в пол.       — У тебя, — он сглатывает, его кадык дёргается вниз и обратно. — У тебя появились планы?       Серый чешет голову:       — Нет.       Ваня передёргивает плечами. Молчит.       — Ко мне брат приходил. Он купил комнату в Санкт-Петербурге, в коммуналке. И там, — он заминается. — Одним словом, она свободна, он приходил на днях, отдал мне ключи. Ну и я решил, может ты тоже захочешь.       Серый слышит только звук своего сердцебиения. Воздуха мало, а глубоко вздохнуть не приходит в голову.       Серый думает, что его ждёт на свободе. Николай Васильевич, любезно предлагающий комнату в квартире его родителей, предлагающий работу, о которой Серый знает всё. Родственники в тюрьме. Теперь, будучи совершеннолетним, Серый может их навещать один. Но для этого нужны деньги. А он знает, как заработать денег с Николаем Васильевичем. Но почему-то Серому не хочется представлять себя так.       — Захочу, — подтверждает он.