Трилогия света

      Два года проходят с одной постоянной мыслью — Ваня. Для Серого Ваня — единственная связь со свободой. И Серый чувствует, как эта связь заставляет сердце биться, а голову думать. Серый чувствует, как эта связь тянет его обратно, где бы это обратно не было. Серый знает — он должен его увидеть.       Когда он выходит по УДО, снимает койку в общежитии, устраивается грузчиком и ищет Ваню. В первый же свободный день он идёт к его университету, даже не посмотрев расписание. Он готов сидеть у его дверей хоть целые сутки. Серый знает, что он должен его увидеть.       Он нервно перебирает ногами, почти не сводит взгляд со дверей. По телу разбегаются мурашки-колючки, живот крутит, даже взгляд мутнеет иногда, когда какой-то студент издалека кажется на него похожим. Но Ваню Серый ни с кем не спутает.       Сначала видит его издалека. Ваня. Сердце уходит в пятки. В горле пересыхает, образуется ком. Становится тяжело дышать, пережимает грудную клетку. Серый решает, что надо взять себя в руки. И делает уверенный шаг ему навстречу.       Когда тот видит Серого, застывает. А Серому вдруг почему-то хочется вернуться в малолетку, смотреть на Ваню, пока тот спит, передать ему записки в библиотеке. Но он просто стоит перед ним вновь без ничего. Он чувствует, будто ему вырвали грудину и все теперь смотрят, как колотится его сердце совсем беззащитное, маленькое, кровоточащее. Ваня отряхивается от чего-то, говорит:       — Привет, — и уходит.       Серый смотрит Ване вслед. И странно, что сердце не останавливается, сжимаясь с такой силой.       Серый приходит опять очень скоро. Ждёт у дверей университета, переминается с ноги на ногу. Видит его:       — Ваня.       Так многое хочется Ване сказать, но почему-то при виде него всю влагу из горла высушивают пятью палящими Солнцами. Ваня смотрит в ответ, немного ждёт, но в конце так же разворачивается и уходит.       Серый приходит ещё. В этот раз он точно решает Ване что-то сказать. Он просто не может продолжать смотреть, как тот разворачивается и уходит, вырывая куски сердца. Возможно, Серый заслуживает испытывать то, что испытывает. В любом случае всё стоит того, чтобы Ваню хотя бы видеть. Ведь этой роскоши он был лишён на два года.       — Ваня, как ты?       — Нормально, — смотрит на Серого. Он настолько уверен, что Ваня сейчас развернётся и уйдет, что столбенеет, когда тот спрашивает:       — УДО?       — УДО, — кивает Серый.       — Работаешь?       — Работаю. Ты?       — И я.       Ваня разворачивается и уходит.       — Не приходи больше. Я тебя прошу, — в этот раз Ваня подходит к Серому сам, сжимает кулаки, не смотрит ему в глаза.       — Ваня… — это всё, на что хватает мужества Серому. Снова в сердце вонзается штырь, заставляя руки инстинктивно сложится на груди, защищая его.       — Оставь меня в покое, — Ваня глядит с какой-то тяжестью. Будто закован под булыжником, перебрасывая его на Серого. Тот с удивлением замечает, что его глаза перестали так выпирать, но не перестали быть такими же синими.       В следующий раз, когда Серый приходит к университету, он не успевает что-либо сказать, когда его окликают:       — Серый, — они с Ваней одновременно поворачиваются в сторону звука. Девчонка с удивлением глядит на Серого, поворачивается к Ване:       — Ну что, Серый, идем?       Он совсем забыл, что Ванина фамилия — это его имя. От этого воспоминания становится неожиданно хуже. Хотя это воспоминание Серый считает самым светлым, самым счастливым в своей жизни.       — Ваня, ты в общаге сейчас живешь?       Он кивает. Стоит, перетаптывается с ноги на ногу, теребит пальцы. Ветер треплет его отросшие волосы. Серый никогда не видел Ваню с такими длинными волосами. Он мотает головой:       — Серый, я живу с человеком, — Серый видит, как двигается под кожей Ванин кадык: — с другим человеком.       Другой человек. У Серого уходит земля из-под ног, но он почему-то остаётся стоять. Как металлический столб, в который на всей скорости влетела машина, он весь изогнулся, исцарапался, перестал работать по почему-то не упал. В горле бьётся сердце. Хочется сплюнуть и растоптать. В целом, весь Серый чувствует себя выплюнутым и растоптанным.       После этого Серый долго не приходит. Много работает и мало думает. Он не хочет размышлять над перспективой своей жизни без Вани. Без того, чтобы его хотя бы видеть. Сердце до боли сжимается, стоит только такое представить. Свобода душит хуже зоны. Душит неподвластность ситуации, душит отчаяние, которое берёт за горло, перекрывая воздух, почти нагоняет противную влагу на глаза.       Серый приходит снова, но чуть позже, чем обычно. Он смотрит за Ваней, как он спускается в метро. Садится в вагон, пересаживается на другую линию, вновь садится в вагон, поднимается в метро, проходит несколько дворов и заходит в подъезд. Серый стоит и думает обо всём, что когда-либо с ним случалось. И всё, что приходит на ум — Ваня.       Потом Серый вновь много работает и мало думает. Не хочет думать над мотивами своих поступков. И не хочет представлять их последствия. Хочется вернуть прошлое хотя бы на мгновение, почувствовать ощущение давно уже забытого счастья, которое представляется выцветшей картинкой с изображением Вани. Потом Серый впервые за очень долгое время пьёт. И идёт к месту, до которого в прошлый раз прошёл за Ваней.       Он сидит на лавочке, сжимает и разжимает кулаки, похлопывает себя по карманам. Решает закурить. К третьей сигарете он замечает, как к подъезду подходит Ваня. И рядом с ним идёт другой человек.       — Ваня, — тот пугается, смотрит на Серого с лёгким ужасом. Хоть что-то кроме отвращения.       Шепчет что-то другому на ухо, у другого вверх ползут брови, вниз — уголки губ. Другой ростом с Ваню, но чуть крупнее. Ладонь другого сжимает плечо Вани.       — Это тот другой человек? — Серый подходит ближе. Смотрит пристальней, надеясь, что тот испарится под его взглядом.       — Серый, уйди, — вновь отвращение.       У Серого кровь пульсирует в висках, взгляд отказывается фокусироваться, рука лезет в карман. Что это: алкоголь, злость? Или ревность?       — Слышь ты, другой человек. Смотри, как я продырявлю твою Джульетту, — Серый замахивается ножом над Ваней. Тот застывает. Не смотрит на нож, смотрит, не моргая, Серому в глаза.       Крик. Топот убегающих шагов.       — Какой надёжный, — Серый кладет нож обратно в карман, сплёвывает на асфальт.       Ваня молчит, не сводит с Серого глаз. Это — самый долгий его взгляд за последнее время.       — Видишь? — Серый глядит на застывшего Ваню. — Помнишь? — молчит. — Тебя никто никогда не полюбит больше, чем я.       На этот раз разворачивается и уходит Серый.       Следующие несколько недель проходят, будто в тумане. У Серого перестают получаться даже самые бытовые вещи. Кажется, что лучше было бы не получать УДО или вовсе никогда не выходить из тюрьмы, оправдывая отсутствие Вани невозможностью его присутствия. Но его добровольное отсутствие выбивало все жизненные силы, выдёргивая по чуть-чуть все эмоции.       В жизни стало так много вещей о которых приходилось сожалеть, что это придавливало к земле. Серый так часто думал о событиях, которые привели его к нынешнему состоянию, что всё остальное выцветало. А его арест и угрозы Ване ножом яркими пятнами въедались в память, выжигая всё вокруг своим ядом.       Серый решает сходить к универу Вани ещё раз. Пусть он его ударит, плюнет ему в лицо. Серый даже выдержит если тот молча развернётся и уйдёт. Серому так многое хочется ему сказать, у него спросить, с ним поделиться. Кажется, он не сможет больше сделать ни одного вздоха, если не увидит Ваню.       Ваня выглядит чуть ли не таким же измотанным, как сам Серый. И несчастным. Серый неожиданно замечает, что он перестал быть таким тощим, каким был на малолетке. Ключицы не вырываются из-под кожи, будто вот-вот порвут её изнутри, даже глаза перестали быть столь же выпуклыми и только кадык оставался таким же острым.       Ваня сам подходит к Серому, кивает, призывая идти за собой. У Серого в животе узлом завязывается вся его сущность, становится так же страшно, как два года назад в изоляторе. Серый идёт за Ваней. Идёт так же, как шёл тогда, когда тот вёл его в коммуналку. Тогда Серый тоже ничего не знал даже о ближайшем своём будущем. Но идти за Ваней можно всегда и всюду. Потому что Ваня Серого всегда приводил туда, где было хорошо.       В этот раз они приходят в студенческое общежитие, на посту всех с подозрением оглядывает вахтёрша, туда-обратно снуют уставшие студенты. Комната Вани находится на третьем этаже, в глубине коридора. Ремонт новый, комната небольшая, стоят, сдвинутые два стола напротив окна, чуть поодаль двухъярусная кровать и шкаф, а в другом углу ещё одна кровать, уже обычная.       Ваня садится на неё, а Серый остаётся стоять по середине комнаты.       — Серый, чего ты от меня хочешь? — Ваня кладёт голову себе в ладони, смотрит в пол.       Серый хочет к нему подойти, но стоит, прибитый к месту страхами, неуверенностью, своими же ошибками. Серый не знает, что ответить Ване на этот вопрос. Это одновременно так сложно и просто. Серый хочет от Вани всего. Всего, что у них когда-то уже было. Но честно ли будет сказать Ване об этом. Ведь прошло два года, у него жизнь шла и менялась, в то время как Серый сидел на зоне, сосредоточенный лишь на одном нём.       Стоит об этом подумать, как в Сером вспыхивает обида. Такая детская, жгучая, полосует кипятком по животу и груди.       — Ты же бросил меня, Ваня, — выстрадано произносит Серый. Ваня сидит неподвижно, потом поднимает на Серого взгляд:       — Да это ты бросил меня! Неужели ты не понимаешь? Ты бросил меня. Я остался здесь один, — он шумно выдыхает, пытаясь собрать себя воедино. Глядит на Серого с разочарованной грустью.       — Вань, я уголовник в третьем поколении, — Серый поджимает губы. — Ты попал на малолетку потому, что жизнь вынудила, а меня никто не вынуждал. И если бы каким-то чудом, я бы избежал наказания тогда, я бы сел потом, сразу на взрослую зону. И я сел, — Серый глядит на Ваню с истрёпанной надеждой. Так хочется, чтобы он его понял, чтобы кивнул, подошёл и взял за руку. Но Ваня, не моргая, просто смотрел в ответ.       — Неужели ты не осознаешь, что у нас всё одинаково? Меня тоже никто не учил нормальной жизни. Нет никакой порченой крови. Никакой линии тюрьмы на ладонях. Ты просто выбираешь идти туда, где тебе не страшно. И бросаешь меня одного там, где страшно. — Ваня закрывает глаза, поворачивает голову в сторону: — Серый, ты был для меня самым близким человеком за всю мою жизнь. Я так тебе верил. Я так тебя любил. А ты ушёл.       У Серого переворачивается, а потом резко останавливается сердце. Он впервые слышит слова любви от Вани. Они так ярко переливаются у него в груди и мерцают перед глазами, что даже им становится больно. Но вместе со всей эйфорией от услышанного приходит болезненное осознание реальности. И своих ошибок. Серый понимает, как ценно всё то, что он слышит от Вани. Как ценно, что он вообще с ним разговаривает после всего, что Серый ему сделал. Ваню все в его жизни подводили, бросали и оставляли. И Серый тоже оставил. Он боится допустить, что он для Вани источник всех неприятностей. Потому что Ваня для Серого источник всего света его жизни.       — Как-то под конец срока я извёлся совсем. В общем, порывался тебе письмо написать, в нашу коммуналку отправить. Хоть куда-то, хоть как-то тебя почувствовать. Это отрывок просто, но… — Серый протягивает Ване потрёпанную, с блёклыми чернилами бумагу.       «На малолетке все тёмные. Никто не знает, что такое любовь. Там никто её не испытывал и не ощущал на себе. А на взрослой зоне знают, какого любить. А зная это, ты не тёмный. Поэтому малолетка морально жёстче. Поэтому на малолетке те, кто не знают ни сострадания, ни милосердия. Потому что они не знают любви. И я до тебя не знал. Сейчас понимаю, что раньше ничего не было. Всё в моей жизни началось с тебя. Всё. Потому что ты — мой свет».       Серый выучил эти строки наизусть, то порываясь скомкать и выкинуть, то тут же подсунуть её Ване под дверь. Эти строки были самым точным и верным описанием всей его такой короткой и наполненной событиями жизни. Голова пульсировала, смотреть на читающего Ваню было невыносимо.       Ваня зажмурился, сжал бумагу сильнее в руке. У Вани красные глаза, а у Серого ком в горле. Снова нечем дышать, в животе расправляет колючки дикобраз.       Ванин взгляд оттаивает. Перестаёт излучать отвращение, разочарование, злость. Веет лишь лёгкой грустью. Ваня так на него смотрит, что Серому ничего не остаётся кроме как к нему подойти, схватить его за руку, податься к нему лицом. Но Ваня чуть отшатывается, кладёт ладонь Серому на грудь:       — Ты там кого-то… — Серый не даёт ему закончить вопрос:       — Нет.       Ваня смотрит на него, молчит. Серый считает, что тут и говорить нечего. По какой-то причине он даже не задумывался о том, чтобы кого-то опустить на взрослой зоне. Там, в сравнение с малолеткой, такого явления почти не было. У большинства жёны, предрассудки. Да и взрослые люди, держат себя в руках, нет той слепой подростковой похоти на гормональной почве.       Он смотрит на Ваню. Всё ещё такого угловатого и нелепого. Но уже такого взрослого, с огрубевшими чертами лица. Нет, пусть бы он попал на зону полную петухов, он бы всё равно не подумал бы кого-то опустить. И тихо, с чувством повторяет:       — Нет.       Они стоят так, кажется, ещё целую вечность. Серый, наконец, держит Ваню за руку, а его ладонь лежит у него на груди, отмеряя сердцебиение. Серый пожирает Ваню глазами, он так давно его по-настоящему не видел, так давно на него по-настоящему не смотрел. Такие смешные, падающие на лицо волосы. Всё те же пытливые синие глаза, те же шрамы — на правой щеке, от уха до челюсти и на кончике левой брови. Тот же вздёрнутый нос. Он бы смотрел на Ваню вечно. Но Ваня закрывает глаза, тянется к нему. И сердце Серого заходится в радостном стуке, наконец, целуя Ваню.       Ваня снова помогает Серому дышать. Через знакомого устраивает его в автосалон, находит комнату, которую советует ему снимать. Серому страшно спрашивать о том, что будет потом. Он лишь, как брошенный пёс, всей душой надеется, что Ваня ещё придет, что он его ещё увидит, что он с ним поговорит, поцелует, зарываясь пальцами в отросшие белые волосы.       И Ваня приходит. В ту комнату, которую снимает Серый. Приходит, садится рядом, долго молчит, смотрит на Серого. А Серый смотрит на Ваню, пытаясь заламинировать его изображение на обратной стороне своих глаз. Ваня глухо стонет, когда Серый вдавливает его голову в подушку, нажимая на затылок. Он хватается за плечи Серого, когда тот помогает ему кончить. Липкие от пота длинные локоны волос не отстают от его лица. Ваня садится на кровати, глубоко и тяжело вздыхает:       — Как я могу доверять тебе, если ты меня обманул? Мы дали друг другу обещание, что больше к той жизни не вернемся. Как я могу полагаться на тебя в трудных ситуациях, если это твой способ решать проблемы? Главное, ты же просто взял и сделал. Ты меня не спросил, не предупредил. Был только ты.       — Вань, я же сделал это ради нас, чтобы нам было где жить, — начинает Серый, защищаясь от нападок инстинктивно, хочется себя оправдать, но Ваня его перебивает:       — В данном случае твои мотивы не имеют значения. Ты же знаешь, благими намерениями вымощена дорога в ад, — он долго молчит, вздыхает: — вот ты сам говоришь «ради нас», но никакого «мы» в твоём поступке не было.       Серый всегда знал, что доверие самое ценное и хрупкое в человеческих отношениях. Отец бы никогда не пошёл на дело с теми, кому не доверял. А иногда подводили даже те, кому он доверял. А Ваня доверял Серому, который этого даже не осознавал до тех пор, пока он не начал об этом говорить. И не ценил.       Так странно и грустно, что Ваня понравился Серому за то, что не бросал слова на ветер, он в этом нашёл их схожесть. А теперь он стоит и краснеет за то, что не сдержал своё слово. За то, что подвёл единственного человека, которому действительно что-то пообещал.       Почему-то всплывают воспоминания о множестве лекций и обучающих фильмов, которые заставляли смотреть ещё в воспитательной колонии. И как иронично, что ничего из того, на что потратил часы своей жизни — Серый не помнит. Но вряд ли забудет о том, что надо отвечать за свои слова и поступки. Такой угловатый и нелепый Ваня так многому научил Серого, больше, чем три с половиной года, проведённых в тюрьмах.       И никакие колонии, ни многочисленные года жизни, там потраченные, не страшнее, чем быть недостойным единственного человека, который так необходим. Человека, ради которого когда-то чуть не пожертвовал жизнью. И, ради которого когда-то бросил ту жизнь, которой принадлежал.       Когда Серый говорит об этом Ване, он вдыхает ещё более тяжко, чуть мотает головой:       — Ты не хотел возвращаться к тому, что ты делал до малолетки, не хотел обратно. И ты этого не хотел не из-за меня, а из-за того, что ты другой человек. Ты не твоя семья, не твой отец, не твой дядя и не твоя мать. Ты — Серый. И я это знаю.       Серый думает, что именно поэтому ему так необходим Ваня в его жизни. Потому что он знает. Он знает всё то, чего так не хватает Серому. И он знает, какие вопросы задавать, чтобы Серый для себя подобные знания выносил сам. С Ваней всегда интересно. Он так не похож ни на кого из тех, кого знает Серый. Он так не вписывается в картину его мира, что попросту заполняет всё собой. И для Серого два года в колонии стоят своей цены, если после этого Ваня проведёт ему пальцами по лицу и потянется поцеловать.       — Ваня, я без тебя не знаю, что делать. Я умею на зоне сидеть и машины угонять, для всего остального мне нужен ты.       Потому что Серый не умеет быть на свободе без Вани. На свободе без него Серому хуже, чем в тюрьме. Потому что на малолетке Ваня выжил только благодаря Серому, а после неё Серый выжил только благодаря Ване.       Ваня утыкается макушкой Серому в грудь.       В следующий раз Ваня приходит разочарованно печальный, и Серому страшно, что тот принял решение, на которое он будет не способен повлиять.       Ваня массирует кончиками пальцев виски, чуть оттягивает волосы, закусывает нижнюю губу. Рассказывает, что Вову снова приняли с грузом и снова требуют от него почти миллион. Сейчас ему продать уже нечего, поэтому он в панике залезает в долги.       — Он хотел, чтобы я попросил тебя что-то придумать, ты представляешь? — уголки его губ нервно лезут вверх. В итоге он даже издаёт смешок.       — Ты хочешь, чтобы я деньги достал? — Серый спрашивает аккуратно, наблюдая за реакцией Вани. Тот подходит, берёт его за руку, садится рядом и кладёт голову на его плечо. Молчит, вздыхает:       — Нет. Я хочу, чтобы его посадили, — говорит почти ровным голосом.       Они долго сидят без движения. Ваня ложится, кладёт голову Серому на колени. Серый смотрит на него, гладит, перебирает его отросшие волосы. Глаза Вани наливаются слезами. Серый ложится рядом с ним, прижимает его к груди, гладит его спину.       — Я буду рядом, — шепчет. Серый не знает, отчего ему страшнее: что Ваня ему не поверит, или что Ване этого не надо. Или, что Серый не способен будет сдержать своё слово. Но Ваня, словно дитя, обнимает Серого крепче. Внутри всё сжимается и стучит.       — Я так скучал.