Three of a kind

                    В бойницу залетали редкие сухие снежинки, завывали во всех щелях порывы ветра. В остальном вечер в Азкабане ничем не отличался от десятков и сотен других таких же: для тех, кто находился тут уже давно, все дни слились в однообразную серую череду дней, полных страданий, разделяемую на части только восходами и закатами. Медленно шёл по узкому обходному коридору вдоль ряда камер надзиратель — высокий крупный мужчина. В обязанности его входили наблюдение за узниками и контроль за обстановкой, но в ночное время почти все спали, и работа в этом мрачном месте казалась ему скучной рутиной, и даже дементоров не было видно поблизости — по причине непроглядной темноты этой ночи.       Надзиратель прошёл было до половины своего обычного маршрута, даже чуть дальше, потом вдруг словно вспомнил о чем-то и повернул назад. Ступая на носках, отсчитал внимательно третью камеру от поворота, чтобы не ошибиться, и осторожно заглянул в небольшое смотровое окно, подняв заслонку. За ним не виднелось ничего кроме все той же глухой темноты и части ближайшей стены с вделанной в неё толстой цепью. Тогда охранник бросил во тьму люмос, и шар света, пролетев вперёд, замер посередине маленькой узкой темницы, сделав заметными трещины между камнями в стенах и глубокие царапины: не то скребся кто-то, не то отмечал дни, проведенные в этом аду. А в самом дальнем углу виднелась человеческая фигура в порванной на плече и испачканной до пыльно-серого состояния тюремной робе, скорчившаяся в попытках сохранить ускользающее из-за сквозняка тепло. Узник вздрагивал при виде света, потревожившего его; скорчившийся, он казался маленьким, как ребенок, хотя охранник и помнил человека, сидевшего в камере, как довольно высокого.       Он постучал негромко в дверь костяшкой согнутого пальца — и заключенный поднял голову и обернулся, затравленно озираясь. Свет выхватил бледное лицо с клоком бесцветных спутанных волос; единственными яркими пятнами на нем были глубокие тени под глазами и несколько окровавленных ссадин на лбу и висках — правда, вряд ли от того, что узника тут били; скорее оттого, что тот падал и ранился сам (по крайней мере, надзирателю очень хотелось в это верить). О происхождении ссадин можно было догадаться по той слабости, с которой заключенный попытался подняться, повинуясь негромко отданному приказу. Пальцы его цеплялись за выступы и углубления в неровной каменной стене, но срывались, скользя, и несчастный упал бы, если бы не стоял в углу. С трудом ему удалось выпрямиться и встать более или менее ровно, хоть и распластавшись по стенам в этом самом углу.       И надзиратель Гойл всматривался и не верил, что перед ним стоит Люциус Малфой — слишком мало осталось в этом нервно вжавшемся в стену существе не только от гордого аристократа, но и от человека в принципе. Ничего хорошего от визита охранника ждать узнику не приходилось, но все же вид другого человека взволновал его и заинтересовал: слишком давно ему не приходилось видеть никого, кроме теней своего бесславно завершенного прошлого.       Под прорехами в одежде видны были и более обширные кровоподтеки, а вот раны и глубокие следы ударов на теле затянулись почти все, оставив шрамы и рубцы: в последнее время его не избивали — скорее, забыли насовсем в этом проклятом всеми месте. Но вид все-таки не вызывал у видевшего многое надзирателя самую острую жалость. Может, слишком силен был контраст между тем, каким он помнил его, может, слезящиеся глаза с гноем в углах и кошмарно исхудавшее тело, и вся эта запуганность, с которой он так и ждал нового удара, не могли оставить равнодушным даже достаточно холодное сердце.       Надзиратель поколебался немного. Что ему сказать? Но хотелось вселить в душу узника хоть немного надежды.       — Малфой, вы меня слышите?       — Да, — ответ был произнесен шелестящим хриплым шепотом, точно заключенному до этого приходилось очень долго кричать.       — Скоро подходит к концу срок вашего заключения. Через две недели. Я написал вашей… Вашему сыну. Надеюсь, что вас будет кому забрать.       Тот кивнул коротко, снова вздрагивая, будто даже не понял слов, и только через несколько мгновений, когда смысл слов дошел до него, вскинул голову. Глаза у него остро блеснули.       Он улыбнулся, и по тому, как неловко и некрасиво растянулись его губы, было заметно, как давно ему не приходилось этого делать. Надзиратель Гойл бросил на узника несколько смущенный взгляд в последний раз и вышел из камеры, запоздало подумав, что эта радость только лишний раз привлечет к тому дементоров; впрочем, сокрушаться было поздно.       Но здесь был тот случай, когда помогло несчастье: разум Люциуса Малфоя ускользал от него — так сильно он погрузился в пучину ужаса с момента последней встречи с дементорами. И ясность мыслей не была ему свойственна. Казалось бы, чего может ждать заключенный, как не конца своего срока? Когда-то это было счастливой его надеждой, но уже давно стерлось и было закрыто пеленой беспамятного сущестования, которое он влачил тут. Короткая вспышка радости на удивление быстро забылась, и через минуту он снова забился в угол, упрашивая мысленно высшие силы только о том, чтобы холод, страх и постоянная ноющая боль поскорее прошли. Он уже вообще не помнил, зачем заходил охранник, поскольку нашел единственный способ выживать здесь: забыть обо всем и забыть самого себя.

***

Драко кинул осторожный взгляд на жену, которая пока что выглядела вполне умиротворенной и спокойно любовалась игрой языков пламени в их камине, и попытался набраться смелости, чтобы завести-таки давно планируемый разговор. — Герми, милая. Нам нужно серьезно поговорить — и я заранее прошу прощения, что испорчу нам всю романтику этого вечера, — нервно и путано начал он. Испуганный взгляд Гермионы смутил его еще больше. — Я понимаю, ты скажешь, что сейчас не время, но я и так слишком давно откладывал его, а время идет, и… — Тише, Драко. Успокойся, — она положила свою руку на его и внимательно взглянула в глаза мужу, — что произошло? Банк наложил арест на наш счет? Ты хочешь уйти к другой? Местные власти согласились выдать тебя британскому министерству магии? — Что? Нет, нет, вовсе нет, — покачал головой он. — Но в Англию нам поехать придется на самом деле. — Ты с ума сошел? Ты же помнишь, что тебя до сих пор ждут там, чтобы упечь в Азкабан? — Вот поэтому поехать туда придется тебе. Объявлено это было настолько скорбным и торжественным тоном, что у нее закрались вполне обоснованные сомнения. — И для чего же, позволь узнать? Драко вздохнул. Тут они подошли к сути разговора, который ему так хотелось оттянуть. — Отец… Скоро подходит к концу срок его заключения. Через две недели кто-то должен его забрать. — Ты так точно уверен в этом? Ты запомнил срок? — Нет, мне написал Грег Гойл, он работает там в охране. Послушай, Герми, я понимаю, тебе не хочется видеть его — да я и сам не в восторге от этой перспективы. Но от этого не деться, и надо, чтобы… — Но… Это необходимо? Он не сможет покинуть тюрьму сам? Ведь особняк в Уилтшире свободен, он вполне может отправиться туда, — недоумевающе взглянула она на него, мучительно пытаясь найти хоть одну причину, по которой она действительно должна сделать это. То, что ей не хотелось видеться со свекром, было мягко сказано. Кроме того, она легко могла представить себе, что и тот будет не в восторге от того, что сын женился на грязнокровке. И поэтому встречать Люциуса Малфоя из тюрьмы ей очень и очень не хотелось. — Разве он не сможет трансгрессировать сам? Ему не вернут волшебную палочку? Драко вздохнул вторично. — Вернут… Наверное. Не знаю. Всё равно: он не сможет делать этого сам. Он не в том состоянии, Герми. — Прекрасно. Он невменяем? А что, если он просто накинется на меня? Она не питала особых иллюзий по поводу аристократического воспитания и легко могла представить, что сделали с Люциусом Малфоем долгие восемь лет заключения. — Он не накинется, Герми. Грег пишет, что он не в том состоянии. Может быть, он даже встать не сможет сам. Воцарилось недолгое молчание. — Он так плох? — спросила она наконец. — Очень, — грустно ответил Драко. — Может быть, он и оправится, но пойми, я не могу отправить его в госпиталь. Журналисты только того и ждут, чтобы снова начать трепать имя нашей семьи, и там они смогут добраться до него, а если и нет — любая сиделка сможет потом продать интервью с собой. А я не хочу этого! Герми, пожалуйста, пойми, только ты с твоими знаниями сможешь помочь ему в первое время. Он схватил ее за руки, сжимая их, и встал на колени у ее ног. Гермиона не ответила, отвернувшись в сторону от мужа, тревожно заглядывающего ей в глаза. Атмосфера тихого вечера и впрямь была разрушена. Можно было уговаривать себя, что все не так плохо, что ни одно из страшных первых подозрений не оправдалось, и всё у них, по сути, остается, как прежде, но… Но только вот теперь Люциус Малфой будет жить с ними. Хитрый, жестокий, расчетливый. Ненавидящий ее. Достаточно умный для того, чтобы не выступать против нее открыто, тем более сперва. И почти наверняка сделавший бы все, чтобы не видеть своего единственного сына рядом с ней. Что она могла сделать? Ей не хотелось ставить Драко перед выбором. Она тоже вздохнула, попытавшись быть честной с самой собой и с ним. — Ты не понимаешь, — прошептала она. — Он меня ненавидит. Он станет настраивать тебя против… — Нет! — резко возразил он. — Может быть. Но я боюсь этого. — Я люблю тебя. И я не позволю никому встать между нами. Но Герми! Дело сейчас не в это, а в том, чтобы… — Понимаю. Чтобы помочь ему.

***

Добрый день, Драко. Я забрала его, как ты и просил. И сейчас, находясь здесь, в Англии, прошу тебя подумать в последний раз: может быть, мы сможем оставить его в приюте Св.Брутуса? Он не просто в плохом состоянии — в ужасном. Проблемы касаются не его болезней и физических травм. Твой отец не в себе. Меня он не узнал; не знаю, помнит ли он тебя. Добиться связной речи мне не удалось. И, я боюсь, душевное здоровье и память к нему не возвратятся. Люблю тебя, твоя Герми. Драко Малфой пробегал строчки глазами раз за разом. Чуть поодаль, на пресс-папье, устроился крупный светло-серый филин, внимательно следивший за хозяином, — он недовольно стрекотнул, когда Драко в раздражении стукнул по столу так, что все вздрогнуло. Хозяина его можно было понять: на решение жены он повлиять не мог, а ругани не хотел. Все, что осталось ему — написать короткую ответную записку, в действенности которой уверенности не было. Герми, об этом и речи идти не может. Я не допущу этого позора ни там, в Англии, ни здесь. Прошу тебя, возвращайтесь сюда скорее — и мы решим, что делать. Драко и правда был в гневе в начале, но когда эмоции схлынули и он попытался вспомнить хотя бы, на что стал похож гордый Люциус Малфой после одного-единственного года, проведённого в тюрьме, откуда он вернулся уже тяжело больной и обретший какие-то дикие полуживотные замашки, съедавший все в тарелке дочиста и боящийся темноты и любой чёрной тени, боящийся даже резких движений и ярких звуков, уверенности в том, что женой его движет лишь жажда легкой жизни и желание избавиться от препятствия в лице больного его отца. А ведь там был один год, тут — чуть ли не десять. Она появилась только через день утром. Вернее было сказать, что появились, конечно, они с его отцом вдвоём, но тот вряд ли был похож на нечто самостоятельное — скорее непреходящая проблема с его точки зрения и тайная угроза — с её. Он стоял у дверей их маленького особнячка с пяти утра, с самого момента последней короткой записки «Через полчаса», и немало удивился, когда к их стороне улицы подъехал обычный длинный седан с водителем-маглом. Едва он обнял и поцеловал в щеку Гермиону, вставшую ему навстречу с пассажирского сиденья, не успев задать ни одного вопроса, как та тихо прошептала ему на ухо: — Наложи, пожалуйста, экранирующую иллюзию, будто я стою рядом. У тебя есть, чем расплатиться? Драко кивнул, незаметно махнув палочкой за спиной, а потом услышал тихое «Левикорпус!» и возню с попытками помочь выбраться оттуда, но все же постоял ещё с полминуты, не оборачиваясь, и дождался, пока таксист не отъехал на приличное расстояние. Только потом позволил себе рассмотреть, наконец, отца. Длинное худое тело его висело в воздухе, неподвижное, безвольное и бессознательное, закутанное в длинную чёрную тряпку, не то плед, не то небрежно накинутое пальто, и Люциус Малфой не подавал никаких признаков жизни, пока Гермиона шествовала с ним к их дому. Драко распахнул входную дверь перед ней и запер, а потом уже подхватил отца на руки. — Отец! Отец, очнись! Голова Малфоя-старшего была запрокинута, дыхание звучало хрипло, будто он задыхался и не мог дышать так глубоко, как хотел бы. И как ни звал его Драко, глаза оставались сомкнуты. Гермиона покачала головой. — Я дала ему зелье сна без снов на время дороги от Англии до Парижа, иначе он кричал бы слишком громко. Ближайшие пару часов не проснётся. — Как он? — Как видишь. Я успела только наложить очищающее заклинание и набросить плащ — в остальном, понимаешь сам, мне не терпелось покинуть те места и вернуться. Они поднялись наверх. Только тут Драко сумел рассмотреть все внимательнее. Под верхней неловко наброшенной на плечи Люциуса тряпкой были только обрывки полосатой грязной ткани и ничего больше. — Ему не вернули одежду? А его палочка? — Нет и тоже нет. И он в любом случае не оделся бы сам — прикажешь одевать его силой? — Но он сам бы… — Он слишком плох, Драко. И он не в себе. Начал кричать от страха и вырываться; не что-то конкретное, просто выл и рыдал. И мне, знаешь ли, некогда было долго пререкаться с тюремным начальством: меня тоже не рады видеть и могли бы задержать как твою жену. — Нет, я понимаю, но… Тут он освободил его от обрывков одежды и тихо охнул, сдерживаясь тошноту. Лицо его стремительно побледнело. До сих пор ему казалось, что Гермиона лишь преувеличивает все и напрасно запугивает его, но теперь можно было поверить в ее слова. Бледное тело в темно-синих свежих и старых зеленоватых синяках, длинные царапины, старые продольные рубцы от плетки, тёмные непреходящие корочки подсохшей крови от врезавшихся в запястья наручников, в которые его заковывали, ужаснувшая его худоба до глубоких провалов между рёбрами на груди и торчащих тазовых костей, царапины на руках — точно он скрёб стену или пытался вырваться. Некоторые царапины походили на то, словно он постоянно падал или расцарапывал сам себя и своё лицо — но это жуткую мысль Драко отбросил поскорее. Дыхание было резкое, хриплое, и даже сквозь сон он иногда стонал. Его уложили на постель, укрыв одеялом — но озноб от этого не прошёл, и Люциус вздрагивал во сне и все ещё пытался согреться, будто лежал на холодных камнях на полу камеры, а не в тёплой постели дома. — Прости за те слова о приюте, — негромко попросила Гермиона. — Теперь я поняла, что ему нужен только хороший госпиталь. Ничего больше. Мы можем заплатить им за молчание или заставить подписать договор о неразглашении, в конце концов. — Об этом речи идти не может, — оборвал ее Драко. — Дело даже не в деньгах, пойми. Я не могу допустить, чтобы хоть кто-то видел это… этот позор. Семья Малфоев не должна так сильно падать в чьих-либо глазах. Знаю, ты скажешь, что это просто гордость, но пойми меня: начнутся слухи и пересуды, и… Гермиона! Он снова обнял ее, поддаваясь неожиданному порыву. — Ну, ты же умница у меня. Помоги мне и ему, я умоляю тебя. Хочешь, снова встану на колени? — Это лишнее, — отступила проворно она. — Помоги ему, прошу. Я сам бы уволился и остался сидеть с ним, но ты же знаешь сама, что я должен держаться этого нового места, и… — Понимаю. — Винки и Кричер тебе помогут. Только вылечи его. В действительности, Драко плохо понимал, чего стоило жене это сорванное с ее губ обещание позаботиться о Люциусе Малфое. Ему казалось, что она сильно преувеличивает, и проблемы разве что в бронхите или простуде и сильном истощении, не более. То, что проблемы глубже, чем ему показалось сперва, Драко понял и осознал довольно быстро. Пока Герми принимала душ, завтракала и переодевалась, он сидел с ним наверху в его спальне, с тревогой ожидая, когда же он очнется. Сон, некрепкий и прерывистый, постепенно сменился полуосознанным взглядом. Он взял его за руку, сказал что-то ободряющее, но Люциус выдернул ее. Он отвернулся, будто прячась, отодвинулся от него, невзирая на уговоры — и даже не узнавал сына. Не слышалось ни единого внятного слова, кроме «Нет, нет!», отчаянного и скулящего. Глаза у него слезились, он отворачивался от света и тихо стонал от боли, и руки сына не удержали его на месте, он хотел, видимо, вскочить и спрятаться куда-то в угол, забился в узкую щель с левой стороны от постели, где стояла тумбочка и шкаф, и закрыл голову руками. Уговоры подняться не помогали: удержать на месте его можно было силой. И он не узнавал его. Драко не был даже уверен, что тот помнит человеческую речь, кроме этого отчаянного и умоляющего «Нет, нет!», единственного, что он, видимо, помнил. И осознать это было страшно. Свет, кажется, особенно пугал его отца, потому что он загораживался руками и отворачивался от него. Он прекратил крик и успокоился хоть немного только после того, как шторы были опущены вновь и закрывали путь лучам света плотно — по крайней мере, затих, тяжело дыша. Неужели его не выводили гулять и держали все это время взаперти и в полной темноте? По лестнице раздавался звук шагов — Гермиона, услышав крики, поднялась к нему. — Видишь? — Теперь я понимаю. — Я даже и не решилась отвести его в душ или мыть его сама. — Но это же ужасно! Она кивнула. Ей хотелось рассказать, что он к тому же почти не ходит сам и вряд ли вспомнит, как обычно люди принимают ванную, ходят в туалет или едят с помощью ложки, ножа и вилки, но она благоразумно умолчала об этом: разговоры о чести семьи и недопустимости скрывать возвращения отца из тюрьмы успели надоесть, и без того становилось ясно, что Драко не отступится. А он, как ни странно, дрогнул: — Герми… Я только хочу сказать — если будет слишком тяжело, и мы все не сможем справляться с ним… И вылечить… То я подыщу тихий пансионат или приют. — Просто давай начнем, а там будет видно, — произнесла она с тем реалистическим оптимизмом, который вдруг овладел ею в противовес ответному шагу Драко назад. — Он тебя не узнал? — Нет. Только выл и кричал. И плакал. Он говорил тебе что-то? Связное, я имею в виду? — Нет, Драко. Но, может быть, и вспомнит. Но… Восемь лет в аду — едва ли это будет быстро. Оба вздохнули. Он развернулся и подошел к дальнему углу, завернув за кровать, чтобы попробовать уговорить его вернуться в кровать, но это удалось сделать только силой: почувствовав чужую крепкую хватку и увидев очертания фигуры, возвышавшейся над ним, Люциус замер и поддался быстро, но от вида этой покорности, привычной к побоям, было только лишний раз больно; в конце концов, разве Драко хотел запугивать его? Только уложить обратно и укрыть, чтобы эти ледяные руки наконец согрелись. Но далось это с трудом. Какая-то страшная, животная затравленность и желание скрыться и убежать от мучивших его сквозили во всем, и это тоже выглядело страшно. — Может… — Гермиона запнулась, — Может быть, легкие удерживающие чары? Просто я боюсь, что едва мы выйдем, он снова забьется в угол. — Или вовсе сбежит, — мрачно отозвался ее муж. — Далеко ему не уйти, — грустно отозвалась она. — У него болят ноги. И он от слабости и стоять не может — не то что убежать куда-нибудь. Но от этого, ясное дело, легче не стало. Он скрепя сердце позволил ей наложить связывающие чары, и они вдвоем стояли над ним, осматривая затихшее существо, слабую тень того, кого помнили когда-то, подобие человека с бегающими бессмысленными глазами. — Почему тут темно, кстати? — Мне показалось, он боится света. Гермиона зажгла слабый маленький светлячок Люмоса на кончике своей палочки, осветила это лицо с глубокими синими до черноты тенями округ глаз, с горькими складками у крыльев носа, и он простонал, пытаясь вырваться, даже не взглянув на тех, кто держал его. — Акцио справочник всех диагностических заклинаний при болезнях. Она всмотрелась в эти светло-серые глаза, произнесла сложное заклинание и оторвалась со вздохом. — Что с ним? — Он не ослеп совсем, конечно… Но он нас не видит. Даже не фокусирует взгляд ни на чем, кроме света. И свет у него действительно вызывает боль и резь в глазах. Может быть, он, конечно, привыкнет постепенно и начнет различать нас, но пока… — Значит, остается только голос. Но правда была в том, что Люциус не реагировал и на него. Никакие спокойные и убедительные уговоры, никакие попытки разговаривать… Драко думал про себя, что нет худа без добра — в конце концов, будь отец в себе, ему пришлось бы отвечать на множество неудобных и болезненных вопросов, а сейчас, когда он так тяжело болен, любых претензий или угроз в его стороны можно было избежать. Супруги тщетно пытались уговорить его вспомнить их и сказать хоть что-то — но он их не понимал и, наверное, даже не видел. Он до сих пор оставался в Азкабане, в мире своих иллюзий и страшной памяти прошлого, там, где любая тень над тобой — дементор или надсмотрщик, а темнота и сон — блаженное спасение от всего. — Мне пора на службу, — поднялся Драко, неловко взглянув на жену. — Иди. Я сегодня свободна, а завтра придумаем что-нибудь и дадим Винки точные инструкции. Она проводила Драко до дверей, коротко чмокнула на прощание, а потом поднялась обратно — и обнаружила, что за это время Люциус успел уснуть, согревшись и успокоившись в их отсутствие. Она посидела немного рядом, листая атлас и размышляя: время нельзя было терять, и пока он спал, стоило поподробнее изучить, чем он болен. Ну, бронхит можно было угадать и без заклинаний по диагностике, но вот все остальное… Она откинула одеяло, снова с жалостью всматриваясь в ужаснувшее ее худобой тело… а потом обнаружила, что он помочился в постель. Запах стоял не из приятных — ровно такой, какой может быть от мочи и давно не мытого мужского тела; она уговорила себя не злиться, и, приподняв тело левикорпусом, сменила простыню, подстелив клеенку. Ничего удивительного, учитывая его состояние. В конце концов, проснувшись, он вряд ли даст так спокойно изучать себя — и она снова принялась за дело, держа в одной руке книгу по медицинским заклинаниям, в другой — палочку. Если только диагностирующему заклинанию можно было верить, болью отзывалось почти все: лёгкие, желудок, почки, суставы, мочеполовые органы. И, что хуже, если бы обнаруженные болезни можно было бы так же легко, взмахом палочки, снять! Пока что она справилась с одним только обезболивающим заклятием. За всем остальным стоило сходить в магическую лавку на другом краю города, и она решилась оставить его в одиночестве, предупредил перед этим домовых эльфов, а потом вышла. Лекарство для больного горла, мазь для коленей, какие-то порошки для пищеварения и ещё десятка два ингредиентов, нужных для зелий, которые она собиралась сварить сама: домой Гермиона вернулась со внушительным пакетом. Тревожно вслушалась, нет ли возни в комнате наверху… Пока было тихо, так что она позволила себе аккуратно разложить все по местам, захватила необходимое и поднялась наверх. Люциуса Малфоя в постели не было. Очевидно, связывающие чары, и без того слабые, окончательно рассеялись за это время. Это заставило похолодеть от страха; к счастью, уже через две секунды она обнаружила светлое пятно волос в дальнем тёмном углу. Далеко он не ушёл — просто снова забился в самый дальний и темный угол. — Мистер Малфой! Мистер Малфой… — начала она, с опаской подойдя к нему. Но он молчал, даже не смотрел на неё и тем более не собирался бросаться, скорее сам будто ожидал удара и вздрагивал. — Встаньте, прошу вас. Вернитесь в постель, — коснулась она его плеча, и сама испугалась, когда он вздрогнул. — Пойдемте! Она взяла его под руку и попыталась поднять силой; он повырывался, но совершенно вяло и под конец послушно улёгся туда, куда она привела его. Дышал он тяжело и испуганно, так что Гермионе впервые стало несколько стыдно недавних своих опасений. Выглядел он не просто тяжело больным, а попросту невменяемым, и можно было представить, что за обращение ждёт его в пансионате или лечебнице для пожилых и тяжелобольных магов. В конце концов, если разум вернётся хотя бы настолько, чтобы Люциус перестал шарахаться от них и понимал простые просьбы и приказы, дело оборачивалось не таким уж ужасом, какой она себе навоображала, верно? Но до этого момента его требовалось ещё очень долго выхаживать. Что ж, сидя рядом с ним и гладя по руке, она могла признаться себе, что отец её мужа далеко не самый омерзительный человек из всех, с кем сводила не судьба. — Вы так замёрзли, — это было верно, ладонь его оставалась сухой и холодной, и сам он вздрагивал иногда, словно от озноба. — Пойдёмте в ванную. Заодно поменяем чистое белье… Девушка не была уверена, что он слышит её и понимает, бледное лицо казалось безучастным, но все-таки решила всегда говорить с ним, как с совершенно адекватным и разумным человеком. Кто знает, может, он и впрямь мог её слышать, просто был слишком слаб, чтобы отвечать, или притворялся искусно? Ей ненадолго подумалось, что тащить взрослого мужчину в ванную и возиться там с ним — неловко, даже не то что бы неудобно, но просто странно, и она чувствовала этот оттенок стыда, но уже через пару секунд твердо сказала себе, что он сейчас — просто больной, и уж конечно, как только Люциус Малфой придет в себя и сможет двигаться самостоятельно, она скажет ему, что отныне он будет обслуживать себя самостоятельно. «При условии, что он, конечно, останется в ясном уме», — подумалось ей. Пожалуй, потеря рассудка была самой страшной перспективой, и она боялась этого. Его пришлось бы запирать, а Драко почти точно был бы против… Она подхватила тело, еле успев получше наложить заклятье Левикорпуса, прежде чем он упал окончательно, и впредь решила фокусироваться только на уходе за больным, а не на собственных опасениях. Но едва они оказались в их светлой, но далеко не новой ванной комнате, выяснилось очередное: шум текущей из крана воды испугал его, видно было, как ужас плеснулся в бледных глазах. Мужчина вздрогнул, будто пытаясь вырваться, и ей снова пришлось применить легкое связывающее заклинание. От страха это не спасло. — В конце концов, мистер Малфой. Я должна вас вымыть. Это было очевидно для нее, пахло-то далеко не розами, а ровно той горькой и неприятной смесью запахов пота, крови, мочи и грязи, какой могло пахнуть от того, кто не посещал душ, наверное, год или больше. Но Люциусу Малфою так не казалось. Он вскрикнул — не возмущено, наоборот, почти жалобно, с сильным страхом. — Не бойтесь так. Должны вас там были мыть хоть раз в месяц? Мистер Малфой? Она почти угадала, но, надо сказать, не представляла себе, как выглядит ванная в Азкабане. Что она могла сейчас? Но спокойный голос и мягкое теплое касание ее руки смогли его если не успокоить, то заставить утихнуть. Она освободила его от накинутой недавно одежды, приготовила чистую, снова ужаснулась тому, как он выглядел без нее. Светлые волосы делали тело еще более светлым. Но даже теперь, потерявший все прежнее очарование роскоши, что исходило от него, он казался притягательнее сына, выше, и даже его падение казалось хотя и ужасным, но величественным одновременно. Все тело и вся кожа казались нездорово-серыми, и грязь отмывалась с них, делая воду тоже серой и мутной. Гермиона вздрогнула, едва представив, что в тюрьме его, может, не водили мыться вообще ни разу. Под этим слоем чистый оттенок кожи оказался бледным, слоновой кости, чуть порозовевшим от тщательных движений мочалкой. Сильно противно не было, и хотя до этого ей казалось, что она после этого действа непременно выкинет и губку, и мочалку, и даже, может, сам шампунь — все только из отвращения к Люциусу Малфою и к тому, что ей пришлось его касаться; думала, что будет проклинать мужа, его дурацкую гордость, мнимый страх того, что о плачевном состоянии его отца узнают все… Но, к своему удивлению, вовсе этого не почувствовала. Вместо этого была жалость, может, даже и ужас перед падением человека — а отвращения не было. Быть может, потому, что он выглядел совершенно беспомощным и слабым, цеплялся за бортики ванной, будто боялся утонуть, иногда распахивал глаза с ужасом, вскрикивал, но сил у него было словно тут же снова забывался и падал в небытие, давая, наконец, спокойно к себе прикоснуться. После купания, обтертый и плотно укутанный в махровое полотенце и покрывало, он уснул быстро и, кажется, достаточно крепко, так что она могла наконец позволить себе выйти и выпить чаю. Внизу ее застал Драко, вернувшийся с работы в этот день раньше. — Как он? — Пока сложно сказать. — Поднимемся к нему? Он в состоянии говорить? — Пока что, думаю, нет. Он спит. — А до того? Он ведь уснул не сразу? Вы успели поговорить? — Я думаю, он не в состоянии. Если честно, то он был не в себе. Судя по всему, Драко это ее откровение не слишком понравилось. Он был попросту испугал и захотел увериться во всем самостоятельно, а потому вскочил с места, готовый ворваться в спальню наверху и разбудить Люциуса, чтобы поговорить с ним лично. — Нет, нет, постой! Но невзирая на все выкрики «Не надо!», он уже тряс его за плечо, — но сон в конечном итоге оказался слишком крепким, и он никак не отзывался. Драко готов был дожидаться его пробуждения сколько угодно долго, но терпения у него было очевидно меньше, чем у жены, хотя он и волновался наверняка сильнее. Люциус очнулся только под утро, часов около пяти, — они поняли это по сдавленным крикам из спальни. Тотчас же бросившись туда, супруги застали его вырывающимся из слабых невидимых силков, и Гермионе немалых трудов стоило объяснить Драко, что иначе было не обойтись; но он так и остался бы уверен, что она просто перестраховалась, если бы не последующий разговор. Говоря точнее, разговора-то никакого и не состоялось, и именно это смогло наконец поселить в душе Драко сперва сомнения, а потом и твердую уверенность в том, что Люциус невменяем. Он сидел, всматриваясь в лицо отца, казавшееся совершенно чужим, и не понимал, в чем же это кроется это впечатление многих прожитых лет и перенесеных тягот: не было, кажется, ни глубоких морщин, ни новых шрамов, пара ссадин на скулах и на щеке только придавали цвета — а вместе с тем лицо казалось хотя и безвозрастным, худым, гладким, но искаженным этим постоянно переносимым страданием.